Книга Сквозь Мглу, страница 59 – Ник Юхарт

Собственный взор упал на изодранные, дрожащие ладони. Жалкие, слабые культяпки. Годятся лишь на то, чтобы ковырять замки или пускать кровь другим смертным мешкам с костями. Но ими не закрыть Бездну.

Я ещё жив, да. Но непонятно, как дышать одним воздухом с чудовищами и делать вид, что мир остался прежним.

Тело работало на рефлексах, пока разум пытался перезагрузиться после того, как его прокрутили через мясорубку. Нужно идти обратно, в «Скрипучую скамью». К Паркону. К Инеж.

Лихорадка туманила зрение, но сквозь озноб пробивалась одна мысль: Наблюдатель. Пот снова прошиб меня, смешиваясь с ознобом простуды. Этот ублюдок был в таверне. Не сделал ли он ничего с ними? …А может, все это — просто горячечный бред.

В кармане обнаружился твердый, холодный предмет. Заклепка. Подтверждение, что крыша не поехала окончательно.

Рука коснулась виска. Пальцы наткнулись на жесткий, чужой на ощупь клок волос. Седина. Метка страха. Отличный сувенир, ничего не скажешь. Срежу под корень при первой же возможности. Мне не нужны лишние вопросы, и уж тем более мне не нужно видеть в зеркале напоминание о том, как я скулил перед лицом этой твари.

Лагерь у «Скрипучей Скамьи» встретил стеной вони. Густой, почти осязаемый коктейль из прогорклого пота, мочи, кислого пива и едкого угольного дыма ударил в ноздри, вызывая тошноту. Здесь ничего не изменилось. Тот же гул, то же бессмысленное движение. Вокруг палаток и костров копошилась караванная живность: слышалось привычное щелканье клаттерхофов, сухое скрежетание ходульных лап вельвичей и тяжелое, мерное сопение литоподов, улегшихся в грязь прямо у грузовых навесов. Пьяный гогот из одной палатки, визгливая брань из другой — жизнь кипела.

Я остановился на границе света и тени, чувствуя себя пришельцем. Двое оборванцев у костра до хрипоты спорили из-за цены на горсть какого-то тряпья. Кто-то травил бородатый анекдот, и толпа вокруг ржала, обнажая гнилые зубы. Они жаловались на погоду, на голод, на мозоли.

Смотря на эту суматоху не понимал, как они могут быть такими… слепыми. Их мир казался картонной декорацией. Дешевым балаганом, который забыли свернуть. Меня накрыло странное чувство — смесь брезгливости и жалости.

Я без стука толкнул дверь, шагнув из коридорного полумрака в спертый воздух комнаты. Грубая ткань капюшона легла на самые глаза, пряча серебряную печать на виске и изуродованную физиономию. Паркон сидел на ящике у стены, низко склонившись над потрепанной тетрадью. Огрызок карандаша с сухим шуршанием бегал по бумаге. При скрипе петель он дернулся так, словно получил разряд током. Карандаш выскользнул из пальцев и покатился по полу.

Глаза метнулись ко мне. В них, как в мутной воде, сменялись круги: сначала шок — он смотрел на меня, как на покойника, который зачем-то вылез из могилы. Потом зрачки сузились, брови сошлись на переносице — вспышка ярости. Но она тут же захлебнулась в тревоге. Он вглядывался в мою фигуру, сканируя позу, плечи, скрытые руки. Старый пес, уже чуял: что-то сломалось. Или, наоборот, срослось неправильно.

— Парень… — голос старика был хриплым, словно он молчал вечность. — Черт возьми, где тебя носило? Тебя не было два дня.

Я замер. Два дня?

Паркон поднялся. Двигался он скованно, прижимая локоть к боку, но увереннее, чем в последнюю нашу встречу.