Книга Сквозь лед и пламя, страница 114 – Андрей Булычев

— Ты побереги, побереги его, – посоветовал Горшков. – Неизвестно, сколько нам ещё по горам мыкаться. Может, это последний наш привал с горячей едой.

— Не каркай, Фрол Иванович, – поморщился Лошкарёв. – До Швейцарской столицы дойдём, а там, говорят, долины тёплые, трава зелёная, коровы пасутся и даже виноградники есть.

— А ещё сказывают, сыр у них знатный, – перебил Калюкин.

— Слышал я про их сыр, – проворчал Лыков. – Гниль одна, а не сыр. Наши, рязанские али вологодские бабы в сто раз лучше делают.

К ночи ветер усилился, и в горах завыло, загудело, засвистело на все лады. Костры гасли один за другим – ветер раздувал пламя, но тут же забивал его снегом, который вдруг повалил с неба.

— Матерь Божья, – выдохнул Кузька, глядя на кружащиеся в воздухе белые хлопья. – Снег же, дядька Тихон! Снег в сентябре! И какой крупный!

— А ты думал, – отозвался Лыков, закутываясь в шинель и натягивая башлык на самые глаза. – В горах, брат, всё бывает. Ты ложись поближе к камню, спиной, чтоб ветра не было, пологом закутайся и спи. Утром дальше пойдём.

Ночь выдалась страшная. Люди лежали вповалку, прижимаясь друг к другу, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Снег засыпал их, забивался в рукава, за воротники, таял и снова замерзал, превращая одежду в ледяной панцирь.

Алексей не спал. Он обошёл все посты, поговорил с каждым караульным, проверил, как устроились раненые. Потом вернулся к своему костру, где грелись Гусев, Милорадович и ещё несколько батальонных офицеров.

— Холод собачий, – поёжился Живан, протягивая руки к едва тлеющим углям. – Алексей, сколько нам ещё так мучиться?

— Сколько надо, – коротко ответил Егоров. – Гамма говорит, завтра к вечеру перевал пройдём. Если, конечно, буран не разыграется.

— А если разыграется?

— Значит, будем ночевать на перевале ещё, – Алексей пожал плечами. – Другого пути нет.

Милорадович вздохнул и замолчал. Что тут скажешь? Суворов решил – значит, так тому и быть.

Утром подъём был ещё тяжелее, чем накануне. Люди с трудом поднимались, растирая замёрзшие ноги и руки. У многих губы посинели, лица осунулись, глаза ввалились. Но никто не жаловался – все понимали, что отступать теперь некуда. Тропа, засыпанная свежим снегом, едва угадывалась под ногами. Гамма шёл впереди, то и дело останавливаясь и вглядываясь в скалы. Он что-то бормотал себе под нос по-итальянски, но никто, кроме Суворова, не понимал его слов. Александр Васильевич, как и вчера, шёл всё время рядом с проводником. Фельдмаршал был спокоен и сосредоточен, словно этот переход был для него обычным делом. Только иногда, когда ветер особенно сильно бил в лицо, он прикрывал глаза и плотнее закутывался в сюртук.

— Синьор генерал, – обратился к нему Гамма, останавливаясь и указывая рукой вверх. – Там, на той вершине, французский пост. Маленький, человек двадцать. Но они нас увидят. Если мы пойдём напрямую, они успеют предупредить гарнизон в долине.

Суворов прищурился, вглядываясь в скалы. Действительно, на вершине, саженях в трёхстах выше, виднелись еле заметные фигурки часовых.

— Что предлагаешь, друг мой? – спросил он.

— Надо послать людей в обход, – ответил Гамма. – Вон там, – он указал на узкую расщелину, – можно близко подобраться. Тропы никакой нет, но ваши егеря пройдут, я видел, как они ходят. Они зайдут французам за спину и снимут пост без шума.