Книга Сквозь лед и пламя, страница 111 – Андрей Булычев

Офицеры разошлись. Алексей вышел на крыльцо, посмотрел на заходящее солнце. Напев солдатской песни летел над черепичными крышами Альтдорфа, над Люцернским озером и уставшими людьми. Подошёл Гусев и встал рядом.

— Думаешь, пройдём через Альпы?

— Пройдём, – тихо ответил Егоров. – Суворов же сказал – пройдём. Значит, пройдём. Ты же знаешь – с кем с кем, а уж с ним везде армия пройдёт. Семьдесят лет Александру Васильевичу, ему бы ещё пяток лет для России пожить…

Ночь опустилась на городок быстро. Костры догорали, часовые перекликались в темноте. Где-то в обозе возились с мулами, перекладывали последние вьюки, перебирали поклажу.

Капишников, сменившись с караула, подсел к костру, протянул озябшие ладони к огню.

— Тихон, спишь? – спросил он.

— Не сплю, – отозвался Лыков из темноты. – Думаю.

— О чём?

— О том, что завтра опять в горы. И послезавтра, и через неделю. И когда это кончится – никто не знает.

— Кончится, – буркнул, завозившись, Горшков. – Всё когда-нибудь кончается. Главное – живыми остаться.

Кузька, закутанный в башлык, пошевелился:

— Фрол Иванович, а там, за горами, чего? Швиц? Тот самый, куда мы идём?

— Тот самый, – ответил ефрейтор. – А оттуда, говорят, до дому рукой подать, напрямик топать.

— Брешешь ты, Иваныч, – усмехнулся Южаков. – От Швица до России, говорят, тыщщи вёрст пути. Там за ним наши, корпус Римского-Корсакова стоит. Опять, похоже, у Рейна воевать француза будем. Так что какой уж там дом.

— Ну ладно, соединимся – и то легче будет, – проворчал командир отделения, – Свои, русские, всё не одним воевать.

— Это да, веселей, – согласился Южаков. – Да и, говорят, равнина там. Не эти проклятущие горы, и провианта вдоволь.

— Спать давайте, балаболы, – бросил Горшков. – Завтра чуть свет подъём, а вы всё лясы точите.

Костер догорал, ночь обнимала землю. Где-то в темноте зашевелились, закашляли, заворочались. Армия готовилась к самому тяжёлому переходу в своей истории. На рассвете, едва небо начало светлеть, по лагерю ударила барабанная дробь. Солдаты поднимались молча, без обычного утреннего ворчания. Каждый понимал – сегодняшний день будет важным. Рогозин и Гусев носились между ротами, проверяя готовность. Колеганов, закутанный в шинель, пересчитывал последние мешки с провиантом. Вьюгов с пионерами крепил разобранные гаубицы к опорным жердям.

Алексей с верхней ступени крыльца оглядывал полк. Люди выглядели усталыми, но в глазах читалось то особенное выражение, какое бывает перед большим делом: решимость, готовность и слегка заметное упрямство.

— Лейб-гвардии егерский полк, равняйсь! Смирно! – крикнул он так, чтобы расслышали в дальних рядах. – Вольно. Суворов впереди. Мы за ним. И помните – фельдмаршал везде пройдёт, а как же нам следом за ним не пройти?! С богом, братцы!

Колонны тронулись. Впереди, там, где начинался подъём на Росшток, уже маячили фигуры егерей дозорной роты. Они первыми вступали на эту звериную тропу, чтобы проложить путь всей армии.

Утро встретило колонну густым, молочным туманом, который полз по ущелью, цепляясь за камни и обволакивая солдат холодной, липкой сыростью. Ещё затемно, когда барабаны ударили подъём в долине, небо было чистым и звёздным, но к рассвету на подъёме туман навалился внезапно, как это бывает только в горах, – вроде бы и всходящее солнце должно было освещать путь, а видимость была не дальше вытянутой руки. Шаг за шагом полки поднимались всё выше в горы.