Книга Дело чести, страница 98 – Андрей Булычев

В ноябре Лазарев собрался в Петербург. Поездка эта была важной и преследовала большие цели. Хваткий купец ехал выкупить и тайно переправить на свой завод выписанные по секрету из Англии передовые станки — сверлильные и ствольно-нарезные. Созданные по строгим стандартам английской оружейной школы, они обеспечивали высочайшую точность выделки нарезных стволов. Под будущее суконное дело, которое только задумывалось, ему предстояло к тому же принять в Санкт-Петербурге и доставить в усадьбу еще один ценный груз. Благодаря коммерческим связям, доброй репутации и уплаченному вперед золоту, из немецких земель удалось всё же выписать пару десятков племенных мериносов — редкую породу овец, чья тонкая шерсть должна была дать основу собственной мануфактуре. Да и несколько пудов привезённого морем графита были весьма кстати для заводских нужд.

Алексей, провожая купца у крыльца, передал ему плотный пакет.

— Иван Кузьмич, отыщи в Петербурге генерал-майора, князя Петра Ивановича Багратиона, нынешнего шефа гвардейских егерей, — наставлял он отъезжавшего. — Поклон от меня передай да вот этот пакет лично вручи. Там письмо ему от меня, а внутри — ещё одно, для её императорского величества Марии Фёдоровны. В нём прошение для открытия сиротского дома, про который мы в своё время говорили. А она как раз, если ты помнишь, самолично заведует всеми воспитательными домами и приютами империи. Через Петра Ивановича такое надёжней будет, я написал ему в письме — уверен, он не откажется помочь, мы ведь с ним старые товарищи, да и вхож он ко двору.

— Сделаю, передам, — пообещал Кузьмич. — И ребяток наших в кадетском корпусе навещу, гостинцы завезу, и в полк заеду. Не волнуйся, Алексей Петрович, всё исполню в лучшем виде. Бог даст, к Рождеству обратно возвернусь.

Лазарев уехал в начале ноября, когда дороги ещё чернели глубокой, раскисшей грязью, а колеса тяжелых телег с трудом проворачивались в колеях. Алексей, провожая его, с тревогой поглядывал на свинцовое небо, и предчувствие его не обмануло. Уже через неделю повалил густой, крупный снег. Он падал двое суток без перерыва, укрывая белым саваном пожухлые поля и заводы. Распутица мгновенно сменилась первопутком, мороз намертво сковал землю.

С наступлением декабря усадьба окончательно притихла. Жизнь в ней сжалась, перешла под крыши тёплых комнат и производств, подчиняясь сонному, размеренному ритму калужской зимы. Потянулись долгие серые вечера и тёмные ночи. На смену им приходили морозные рассветы. Над видимой из окон деревней вставали прямые, неподвижные столбы сизого дыма; стужа, казалось, крепчала с каждой минутой, и двойные створчатые окна затейливо затягивало морозным кружевом.

В девичьей с утра до вечера тихо напевали под стук коклюшек — Катарина с Милицей готовили холсты и тонкое шитьё, Анна вязала на спицах, рядом с ними крутилась Софочка. Баба Йована, кутаясь в тёплую шаль, сидела тут же, со своей обычной тихой строгостью приглядывая за порядком среди дворовых девок.

Алексей с Олегом после дневного объезда поместья проводили вечерние часы в кабинете. Мальчишки — Вовка с Алёшкой, — притихнув и прижавшись спинами к горячему боку изразцовой печи, с восторгом слушали их рассказы о былых походах, пока за окном кружила мелкая, сухая позёмка. Казалось, усадьбу надёжно отрезало от бурного мира сугробами и глушью калужских лесов. Этот сонный зимний покой оборвался внезапно, в один из ясных, звенящих от стужи полдней. Со стороны заснеженного тракта послышался частый, заливистый звон колокольчиков, который тут же подхватил яростный лай дворовых собак.