Книга Дело чести, страница 140 – Андрей Булычев

— Дела идут своим чередом, Кузьмич, но на палубе о них толковать негоже, — усмехнулся Егоров, оглядывая речную ширь. — Поехали-ка лучше в усадьбу. Там Йована с Катариной к твоему возвращению такой обед сготовили — пальчики оближешь. По дороге обо всём и поведаем, а за разгрузкой тут приказчики приглядят.

— Э, нет, Алексей Петрович, погоди с обедом, — Лазарев решительно покрутил головой. — Приказчики — дело хорошее, да только глаз хозяина ничем не заменишь. Мне товар сдать надо в лучшем виде: поташ — без усушки и сырости, а железо — пуд в пуд, строго по весу, чтоб у Олега Николаевича потом ко мне никаких нареканий не возникло. Покуда лично не увижу, что дело правильно пошло и щелок под крышу сухим лёг, — с места не двинусь.

Купец развернулся к реке и зычно, во всю силу лёгких, крикнул на берег:

— Эгей, Захар! Начинайте разгрузку! Поташ таскать бережно, кули не рвать, а то убыток с ряда вычту!

Староста артели, кряжистый немолодой мужик, лихо заломил картуз и махнул своим:

— Пошли, ребята! Принимайся, ходко!

Артельные мужики, подхватив крюки, слаженно двинулись на палубу. Кузьмич тут же обернулся к двум своим молодым приказчикам, застывшим у мостков:

— Василь! Данила! Глаз с артели не спускать. Приглядывайте, чтобы всё порядком разгружали. Поташ в пристанские амбары сносить, под надежную крышу, а демидовское железо — отдельно, на сухое место складывать, да бруски пересчитывать придирчиво. Чуть где оплошность заметите — сразу ко мне. Марш!

Приказчики понятливо поклонились, один остался у мостков, другой бросился открывать ворота больших пристанских складов. Кузьмич удовлетворённо огладил бороду, пристально следя, как первые кули и мешки понесли по сходням на берег. Егоров и Кулгунин переглянулись с уважением: старик дело знал туго.

Первое сентября выдалось тихим, просветлённым и на редкость тёплым. День стоял ясный, из тех благодатных, ласковых дней бабьего лета, когда воздух радует хрустальной прозрачностью, а солнце греет мягко, ласково, уже без прежнего летнего зноя.

К полудню, когда над Егорьевским отзвучал торжественный перезвон колоколов усадебной церкви, у молодого, ещё только набиравшего силу сада, прямо напротив парадных дверей только что отстроенного сиротского дома, стало тесно от экипажей и людей. На это небывалое торжество — открытие сиротского дома, учреждённого под высочайшим покровительством самой Вдовствующей Императрицы, — съехались благородные гости со всего Козельского и соседних уездов, а иные почтенные чиновники и дворяне прибыли и из самой губернской Калуги. Чинно стояли вдоль липовых аллей и крестьяне из всех шести деревень егорьевского поместья, принаряженные по такому важному случаю.

Само здание приюта возвели в два этажа из отборного соснового леса, ошкуренного еще весной. Высокий цоколь из звонкого песчанского кирпича удерживал сруб, который насквозь пропах подсохшей смолой, свежей известью и хвойным духом. Нижний этаж отвели под просторные светлые классы и широкую трапезную, а наверху, под самой крышей, обустроили теплые спальни для питомцев. Беленые стены здания сияли на солнце, а благородные, по-столичному выверенные пропорции окон с гладкими наличниками придавали дому величественный вид. Чуть в стороне, на ровной поляне, высились гладко обструганные деревянные столбы и перекладины — те самые «орудия для телесных упражнений», о которых так радел генерал.