Книга В аду нам не рады, страница 18 – Сергей Жарковский

— А почему вы уверены? — с одной лишь досадой спросил Стругацкий.

— А по этому телефону сюда никто никогда не звонит. Он вообще не должен звонить.

— Всё это очень странно, товарищ капитан! — заявил Стругацкий, вскочил, решительно проследовал длинными юными шагами к хозяйскому столу, выкопал в книгах телефон, снял трубку и рыкнул:

— Слушаю! Да! Дайте его сюда, а ну-ка! Юра! Слушай! Так! Это я. Садись в машину и езжай на работу. Меня отвезут. Всё нор-маль-но, я тебе говорю. Я тебе повторяю: а-ди-дас! Именно адидас, так! Больше не звони, тут коньяк разливают уже. До вечера, позвоню сразу же тебе. Девкам позвони, передай, что всё адидас. Отбой в танковых войсках! Over!

Он вернулся к столику, уселся поудобней и спросил раздражённо:

— Что у вас там за коньяк?

— «Адидас» — это условное слово? — спросил капитан весело.

— Именно. Всё, мол, окей. Дело не шьют, иголки в уголки глаз не вгоняют.

— А в какую бы вы фразу «адидас» ввернули незаметно от меня?

— Так, дорогой вы мой, если всё нормально, зачем незаметно-то?

Капитан засмеялся.

— Но если бы было ненормально, что надо куда надо тоже ввернул бы, будьте благонадёжны, — продолжал Стругацкий, ухмыляясь в усы весьма самодовольно. — Уж поверьте старому опытному литератору.

— А какое слово тогда было бы?

— Так я вам и сказал.

Коньяк оказался внутри Луны: верхняя половина глобуса откидывалась. Стругацкий аж усы разгладил, оценив. Коньяк оказался ординарный, три звёздочки, никаких чудес. Рюмок не оказалось, капитан показал на бокалы, Стругацкий кивнул. Остановил он капитана, когда коньяка в бокале оказалось на два пальца и попросил «тархунчику, разбавить». Капитан сходил к холодильнику, принёс, натурально, бутылку «тархуна» и шоколадку «Алёнка». «Тархун» был вскрыт им также без применения подручных средств или поверхностей. «Вот это и впрямь здорово у вас получается, — сказал Стругацкий, старый капитан запаса. — У нас один майор глазом умел пиво открывать, тоже было дельно. Очень его уважали». — «Глазом сейчас многие наловчились». Стругацкий сам себе разбавил коньяк, отломил дольку от шоколадки. Чокнулись, и как-то без тоста выпили. В нервы ушло. Стругацкий достал высушенные (дома, на батарее) «столичные», предложил капитану, потом спохватился и спросил разрешения закурить. Капитан закурить разрешил, от сигареты отказался, он никогда не курил и начинать не видел причин. Возникла небольшая проблема с пепельницей, капитан разрешил и её, ловко свернув из обрывка подвернувшейся «Вечёрки» фунтик и намочив ему в «тархуне» ножку. Стругацкий спросил, артиллерист капитан или ракетчик (сам он склонялся ко второму). Капитан неожиданно ответил, что на петлицы можно не обращать, это камуфляж, а вообще-то он сапёр-пограничник, прямо с земли, разминирование, постановка, всякое. «Воевали?» — спросил Стругацкий. «На войне — нет, — ответил капитан, — но дважды ошибался». Стругацкий крякнул, зачиркал спичкой. Пока он курил, молчали.

— Чуть уши не опухли, — сказал Стругацкий, туша окурок в мокром. — Никак не бросить, хоть ты сдохни. Можно мне ещё раз посмотреть на этот кубик?

— Да пожалуйста.

Стругацкий понянчил кубик, дивясь и приноравливаясь, поучился его подвешивать в воздухе, посмотрел сквозь кубик на свет, решил его не нюхать, поскрёб его ногтем, вернул капитану. Капитан закрутил кубик в воздухе волчком, налил ещё коньяка, на три пальца, а кубик поймал и спрятал в кобуру, а кобуру — в портфель окончательно.