Книга В аду нам не рады, страница 103 – Сергей Жарковский

Потом лишь звякнули струны упавшей гитары, щёлкнул о кафель стакан ребром донышка, коротко покатился, — и стало тихо на втором этаже, и не доносилось ниоткуда ни звука, и окна горели ровным синим газовым пламенем, а через пару минут двойную дверь на этаж очень тихо отперли отмычкой и медленно специальной фарфоровой палочкой^[63] толкнули, открыв одну створку настежь. В коридор этажа заглянул трекер Гриня Платонихин в жёлтой хоккейной каске поверх вязаной полосатой шапочки, заглянул и замер, слушая и глядя.

— Ну, что навскидку? — через полминуты, пряча отмычку и щуп-пестик в один из карманов на самодельном жилете, ясным шёпотом спросил стоящий за спиной Грини трекер Мавр, ведущий.

— Пусто, Валер. По воздуху чисто выглядит. Жарко.

— Светло?

— Светло. Лампы горят.

— А что слышно?

У Мавра был не очень хороший слух, это был его единственный профессиональный недостаток (куда как с добром компенсированный чутьём, выносливостью и врождённой ксенофилией). Слушал предстоящие им локали всегда Гриня.

— Только отопление работает слышу. Вода в трубах.

— Тихо вошёл, и стоп.

Гриня вышагнул на середину коридора, медленно опустился на корточки. Мавр просунул в коридор обе руки, поводил ими по воздуху, ища токи, ничего не почуял, вошёл и, прижимая локтем к боку «ремор»^[64], тоже сел на корточки.

— Подумаем, — тихо сказал он сам себе. — По-па-сём...

— Что-то слышу, — прошептал Гриня. — Что-то проявилось. Кто-то говорит.

Мавр расслышал сразу: какой-то голос, как из радиоточки, по громкости тихо, но явственно, напористо что-то повторял. Слова не разбирались. Кого-то звали что ли... Женщина.

— Что думаешь? — спросил Мавр.

— Как радио. Или как по телефону, — сказал Гриня. — Женщина.

Мавр кивнул.

— Учишься помалу... И чисто здесь, ты секи, — сказал он. — Как только что от********ли. Полы, всё вообще. И сам корпус, — он поискал слово, — не постарел как будто. Тубик видел? Весь облупился. А тут даже не пыльно. — Он мазнул пальцами по линолеуму. — В натуре, как сегодня помыто.

— Зачем нам сюда? Я бы лучше тубик сегодня провесил, Валер, — сказал Гриня. — Здесь напряжно очень. Давит. И жарко. И первый этаж видал какой: «калейдоскоп»^[65]. Будем над ним рассекать...

— Так, не пи***, бампер. Я тебе что базарил? Госпиталь идём сплошняком, без тылов. Всё осматриваем, всё провешиваем. — Он поискал слово. — Постепенно идём, короче. Ничего не пропуская. Провесим безопасно — мы в шоколаде. Наша территория. Никто сюда больше не пройдёт. Я да ты. Всё наше. Тут стёкол одних в окнах. «Кактусы». Хрен я положил на твой «калейдоскоп». Ну, крутануло. Но прошли? Прошли. И за***** у нас всё. Не баклань, короче.

Гриня был вынужден кивнуть. Ведущий был прав. Гарнизонный госпиталь был самая непроходимая и самая крупная системная локаль в «застройке» (или в «жилмассиве», как теперь называли трекеры бывший город Капустин). Мавр, человек истерически себялюбивый, без усилия признавал, что трек за забор он открыл совершенно случайно, по ошибке, чудом, невероятной милостью Зоны-Матушки, и даже не милостью, а недосмотром её, преступным попустительством. Никто здесь до них не был^[66], никто сюда ещё сто лет не пройдёт. А тут одного стекла оконного. А целое оконное стекло, чистое, как в соседних корпусах, или оставшееся светящимся, как в этом корпусе, только по гос. расценкам шло от двух сотен до пятисот на руки небитый лист. Даже коммуняки понимали, чего оно стоит, и не скупились. А всё остальное? Тут это, как его, Эльдорадо, считал Мавр.