Книга Имя Твоё, страница 39 – Ася Богданович

— Я чувствую себя предательницей, — сказала она, отворачиваясь к огню.

— Ты ничего не предаёшь. Тебе девятнадцать лет, вся жизнь впереди — вот о чём нужно подумать.

— Разве немцы не думают, что другие нации не достойны жизни? — Ирина произнесла это без вызова, скорее с горьким любопытством человека, пытающегося понять абсурдность происходящего в мире. — Если это так, то вы странно рассуждаете.

Я сморщил лоб, подняв глаза к потолку, где танцевали тени от пламени:

— Я теперь не до конца убеждён в этой теории. Потому что встречаются особи других наций, которых я за всю свою жизнь в Германии ни разу не встречал. Они… удивительные.

Девушка развернулась ко мне, и в этот момент я поднялся со стула и пересел в кресло — старое и потёртое, где кожаная обивка хранила отпечатки времени. Мне внезапно захотелось курить; я всегда любил курить именно в этом кресле, откинувшись на спинку и выпуская дым медленно.

Её взгляд выглядел как странный танец — то опускался к её босым ступням, то поднимался на меня на секунду, за которую она, видимо, пыталась изучить моё лицо. Я почувствовал это. Так давно никто из женщин не разглядывал меня... Я инстинктивно поправил волосы.

— Вы сказали, что вас повесят, когда закончится война. Почему вы так думаете?

Я усмехнулся, выпуская дым. — А что, ты думаешь, русские выдадут мне медаль за руководство заводом?

— Вы думаете, что русские придут?

— Думаю, да. И довольно скоро. — Я посмотрел на огонь. «Господи, я говорю с ней о чём-то, о чём нельзя говорить», — промелькнуло в моей голове.

— Тогда почему вы не отпустите людей из лагеря? Если понимаете, что конец неизбежен?

— Это не я решаю, — ответил я словами, которые сейчас повторяли многие в лагере, словно пытаясь сбросить с себя всю тяжесть ответственности перед надвигающимся крахом.

Она промолчала.

— Так что, ты слишком поздно начала учить немецкий, — сказал я, чтобы разрядить напряжённость. — Скоро он не понадобится.

— Я с детства учила, — ответила она, глядя на меня. — Дело не в войне.

— А в чём? — удивился я.

— Потому что мне нравится этот язык. В отличие от вас, я не провожу параллелей между безумием, которое творится сейчас в Германии, и языком народа, которому сотни лет. Они существуют отдельно.

Я замер с папиросой на полпути ко рту. Этот ответ был последним, чего я ожидал услышать.

Поборов в себе удивление от её проницательности, я решил вернуть себе контроль над ситуацией.

— Но ты же не в детстве всё это поняла, — сказал я с лёгкой усмешкой.

— Нет, — она опустила глаза, перебирая кончик платка. — Моя мама свободно говорила на французском и немецком. У нас в доме хранилось много старых книг на этих языках.

Повисла долгая, тяжёлая пауза. В тишине было слышно, как потрескивают поленья и как учащённо бьётся моё сердце.

— Вы отлично смотритесь с госпожой комендантшей, — произнесла она вдруг тихо, но с какой-то странной уверенностью.

Я резко поднял голову, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— О чём ты?

— Видела вчера вас с ней под руку. Вы, видимо, хорошие знакомые, — её голос звучал ровно.

Коротко усмехнувшись, я решил развеять её заблуждение и, прочистив горло, сказал:

— Мы знакомы всего три дня. Думаю, ты ошиблась в своих наблюдениях.

Не желая допытывать, почему её так задел этот образ — мы с Эммой Гаудер, идущие под руку, — продолжил: