Книга Имя Твоё, страница 118 – Ася Богданович

— Почему вы не выпустите всех? — спросила она тихо, не поднимая глаз от тарелки.

— Что значит «всех»? — прищурился я, хотя прекрасно понял, о чём она говорит.

— Всех пленных. Для чего вы их держите? Они ведь умирают каждый день. Всё уже не имеет никакого смысла, ты ведь сам это говорил.

Голос её был ровным, но в нём звучала та же невыносимая детская ясность, которая сводила меня с ума. Она ставила вопрос так, будто речь шла о простой логике, а не о системе, которая даже умирая продолжала давить всё вокруг.

— Ирина, не начинай, — сказал я резко. — И не вешай на меня эту ответственность. Я это не решаю. Ты прекрасно всё знаешь.

— Ты мог бы повлиять на решение Гаудера.

— Не мог.

— Я думаю… — начала Ирина, но я не дал ей договорить.

— Я думаю, — перебил я, и голос мой прозвучал жёстко, — что их судьба не должна тебя беспокоить.

— Тебе отвечать за это, Герхард, — сказала она твёрдо, не отводя взгляда.

— Тем более не нужно беспокоиться о том, за что мне придётся отвечать, — отрезал я, чувствуя, как раздражение подступает к горлу. — Давай не будем об этом.

Я сделал паузу, пытаясь сбросить напряжение, и добавил уже мягче:

— Скучаю по тебе.

Я встал, обошёл стол и подошёл к ней сзади. Прижал её ладонью к себе и почувствовал под пальцами лёгкость её плеч, хрупкость костей. Наклонился и поцеловал в макушку. Волосы были гладкими, прохладными и пахли чем-то неуловимо чистым — будто клевером, будто травой после дождя.

В дверь постучали.

На пороге стоял Дёниц. В свете коридорной лампы его лицо казалось серым.

— К Гаудеру, срочно, герр оберст-лейтенант, — произнёс он ровным, безжизненным голосом, но его взгляд, устремлённый на меня, не оставлял сомнений: ничего хорошего этот вызов не сулил. Затем Дёниц перевёл глаза за моё плечо, на мгновение задержал их на Ирине, которая стояла у окна, и тут же опустил.

Я кивнул, не задавая лишних вопросов, и молча взял со стула фуражку, накинул шинель.

— Не жди меня, ложись, — бросил я Ирине, не оборачиваясь, чтобы не видеть её лица.

Дёниц уже развернулся и зашагал по коридору; его сапоги глухо отбивали шаг по дощатому полу. Я вышел следом и притворил за собой дверь.

— Что случилось? — спросил я шёпотом, когда мы двинулись к комендатуре.

— Старый, похоже, совсем спятил, — ответил Дёниц. — … приказал собрать весь лагерь. Твердит, что сейчас решается судьба империи. — Мой товарищ почти рассмеялся, но смех вышел горьким и коротким. — Что-то он сейчас выдаст, Герхард. Что-то, что потом придётся делать нам.

Гаудер говорил довольно громко, отбивая каждое слово.

— Газ закончился. На завтрашнюю утреннюю смену уже не хватит. Уничтожение продолжим другим способом.

Он сделал театральную паузу — короткую, но тяжёлую.

— С завтрашнего дня все жилые бараки будут заблокированы и подожжены. Полное уничтожение. Никаких исключений.

В кабинете стало тихо настолько, что слышно было, как потрескивает лампочка под абажуром. Никто не пошевелился.

Гаудер медленно обвёл взглядом комнату, останавливаясь на каждом лице на долю секунды. Его глаза, обычно такие колючие и требовательные, теперь казались плоскими, как дно высохшего колодца.

Он откинулся на спинку кресла, и кожаный чехол издал протяжный скрип.

— Всем надлежит явиться на плац к девяти утра.

В его голосе прозвучало нечто новое — не угроза, а холодная, безжалостная логика коллективной вины.