Книга Имя Твоё, страница 115 – Ася Богданович

В комнате жарко пылала печка, но стужа, казалось, пропитала сами стены. Телогрейка упала на табурет, и Ирина, поспешно придвинувшись к огню, протянула к нему замёрзшие руки — крупная дрожь била её. Я смотрел на её спину, на худые лопатки, на то, как беспомощно вздрагивали плечи. Как мало нам осталось вместе. Больше я не сделаю ничего — ни одного резкого слова, ни одного жеста, — что могло бы нас рассорить.

Считанные дни. Тонкая грань, за которой — пустота. И я, точно приговорённый к смерти, вдруг ощутил с удушающей ясностью: как же жаль времени, которое я бездумно терял. Ведь я мог быть с ней каждую секунду, каждое мгновение — вместо этих долгих разлук, что тянулись, съедая нас по зерну. Всё моё показное величие, вся эта мишура власти и субординации — испарится в один миг, оставив лишь горечь. Мне стало обидно — глухо, по-детски обидно оттого, что такой большой путь мною пройден, столько выстрадано, а теперь это ничего не значит. Совсем ничего.

— Скоро всё кончится, Ирина, — сказал я, и слова потекли сами собой, тихие и тяжёлые, как дым от прогоревшего костра. — Совсем скоро. Всё, во что я верил, — больше ничего не значит. Станет пылью.

— Всё ещё значит что-то обычная жизнь, — тихо сказала Ирина, глядя на огонь, не оборачиваясь, будто обращалась к пламени, а не ко мне.

— Обычная жизнь будет у победителей, — голос мой стал жёстким. — Их будут встречать, бросать цветы под ноги, как нам когда-то. А о нас постараются забыть. О тех, кто верил в Великую империю, о тех, кто отдавал жизни за неё. Мы станем позором нации.

Она ничего не ответила. Тишина гудела в ушах, наполняя комнату густым, тяжёлым молчанием, в котором слышалось лишь потрескивание печки и наше дыхание — неровное, но такое близкое друг другу.

— Я противен тебе? — спросил я.

— Нет, — ответила девушка, не оборачиваясь.

— Я устал, — сказал я, это была чистая правда. — За эти дни устал больше, чем за весь фронт.

Голос прозвучал глухо, и я не стал его подкреплять ни жестом, ни вздохом. Вместо этого принялся расстёгивать ворот кителя — пальцы слушались плохо. Китель тяжело упал на спинку стула, и железный крест, приколотый к сукну, на одно мгновение поймал красный отблеск огня, дрогнул и тут же погрузился в тень, словно его и не было вовсе.

Я зашёл в свою комнату и достал коробку, которую привёз ей из Варшавы. Вернулся, протянул Ирине:

— Это тебе.

Она подняла на меня глаза — медленно, будто не веря, что я говорю всерьёз. В них мелькнуло удивление, робкое и чуть испуганное, словно я протягивал ей не подарок, а нечто запретное. Потом Ирина опустила взгляд и принялась разворачивать бумагу — с той церемонной, почти забытой медлительностью, с какой трогают старые письма.

Коробка открылась бесшумно.

На тёмном бархате лежали три вещи. Первой лежала расчёска — вырезанная из цельного камня мутно-зелёного цвета, с тонкими прожилками, которые вились по поверхности, словно окаменевшие морские волны, застывшие на самом гребне. Рядом с ней поблёскивало маленькое зеркальце в серебряной оправе — тусклое, с мелкими царапинами на ободе, но ещё живое, ещё готовое отражать лица. И третьим — браслет, похожий на часы: серебряные звенья плотно смыкались вокруг плоского овала, где вместо циферблата и стрелок чернел глубокий, тёмный камень. Он не отражал света — напротив, втягивал его в себя жадно и молча.