Книга Имя Твоё, страница 120 – Ася Богданович

На улице, в хаосе бегущих людей и перекошенных от крика лиц, я натолкнулся на Дёница. Его обычно сдержанные черты исказились.

— Что случилось?

— Сбежали, — выдохнул он. — Почти весь лагерь. Кто-то ещё ночью открыл все наружные запоры на главных воротах. Большая часть ушла.

— А постовые? — спросил я, уже зная ответ, но всё ещё нуждаясь в подтверждении.

— Стреляли. Горсткой патронов. — Он бессильно махнул рукой. — Какой толк? Их уже и след простыл. Что теперь делать — догонять? Их тут тысячи две было. Они нас голыми руками порвут.

Вокруг растерянные лица немцев смотрели друг на друга. Кто-то ещё стрелял в сторону ворот, кто-то уже опустил винтовки и даже закурил, понимая полную бессмысленность своих действий.

Гаудер собрал всех офицеров и заставил нас стоять, пока он отдавал распоряжения.

— Немедленно, — его голос, тихий и ровный, резал тишину острее любого крика, — всем проверить наличие ключей от всех лагерных построек, в первую очередь от главных ворот и складов. И отчитаться лично мне. Каждому.

По комнате пробежал сдержанный гул — похожий на возмущение тех, кто был уверен в своей невиновности. В какую-то секунду я понял, что не отношусь к их числу. Мысли одна за другой начали сменять друг друга. Я потянулся к двери, желая поскорее уйти и во всём разобраться.

— Оберст-лейтенант! — голос Маузера прозвучал сзади, сладковатый и ядовитый. — Прошу, задержитесь на минуту.

Я обернулся. Дверь за последним офицером закрылась. Мы остались втроём: я, Маузер с его хищной самодовольной ухмылкой и Гаудер, чьё каменное лицо ничего не выражало.

— Давно у нас гауптман начал отдавать приказы старшему по званию? — спросил я, обращаясь к коменданту.

Но Маузер перехватил мою реплику:

— Прошу прощения за нарушение субординации. Но полагаю, — продолжил он, играя со словами, — проверку стоит начать именно с нашего уважаемого оберст-лейтенанта. Ведь он, в отличие от всех нас, проживает не один, а с русской женщиной. — Маузер сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Гаудера. — И она, как никто другой, могла быть заинтересована в том, чтобы выпустить своих соотечественников и сокамерников. Не так ли?

— Мне сейчас не до ваших похабных историй, — отрезал комендант неожиданно. — Немедленно всем идти проверять ключи. Через десять минут жду всех в кабинете! — проорал он.

Я шёл по лагерю, и это была дорога через ад, который оказался пуст. Пустые бараки зияли чёрными провалами дверей. Эти коробки, которым всего через несколько часов предстояло стать гигантскими погребальными кострами, наполненными воплями ужаса, теперь стояли безмолвные. В них не было жизни, но не было и предсмертных стенаний — только ветер свободно гулял между нар и свистел в щелях. Они ушли. Сбежали во тьму, к жизни. А мы остались. Остались одни среди этих немых страшных стен. Остались, чтобы держать ответ.

Я не видел свои ключи сегодня утром. Вчера бросил их на стол, когда она открыла мне дверь. Но сегодня их там не было. Их не было нигде.

Я зашёл в комнату и закрыл дверь. Ирина стояла у окна, в той же позе, что и час назад, — неподвижная, обращённая в сторону леса за колючей проволокой.

— Это всё… стоило того? — начал я. Слова выходили тяжело, будто приходилось вытаскивать их из глубины, где всё теперь обуглилось и умерло. — Эта долгая сложная игра. Я в неё поверил... Ты врала мне про любовь каждым взглядом, каждым прикосновением. Спала со мной. Целовала. Говорила те слова, каких я прежде никогда в жизни не слышал. Скажи мне… Не противно тебе было? Не коробило изнутри, когда мои руки касались тебя?