Книга Железная рука Императора, страница 72 – Мария Самтенко

Живой! Впервые за эти дни меня отпускает. Успели!

Я подхожу уже без страха, рассматриваю светлость. Закрытые глаза, запекшиеся губы, румянец, как при высокой температуре, дыхание с хрипами – все-таки простудился. И это еще не все: с каждым шагом я замечаю все больше. Синяки, ссадины, кровоподтеки, следы свежих ожогов, на левой ноге два содранных ногтя.

И пиявки. Обычные, медицинские, с два десятка: шея, грудь, живот, ноги. Можно подумать, что это – лечение, а не пытка. Если не знать. Если не помнить, с каким ужасом светлость отказывался от пиявок, когда их предлагали в пансионате.

— Михаил Александрович, вы…

Степанов вздрагивает, распахивает мутные глаза:

— Оленька? – он дергается, пытаясь дотянутся связанными руками. – Вы мне не снитесь?..

Перед глазами снова туман, и мир почему-то суживается до одного-единственного человека.

Я знаю, что если говорить коротко и отрывисто, то голос не будет дрожать:

— Не снюсь. Это я. За вами.

На губах Степанова вспыхивает улыбка.

— Убейте их, – просит светлость хриплым, сорванным голосом, – пожалуйста, убейте их всех.

Я тянусь к веревкам, чтобы развязать ему руки, и уточняю:

— Кого? Огласите весь список, а то неудобно получится.

Никого убивать не надо – Степанов имел в виду пиявок. Мне даже немного жаль, что не кого-нибудь из великих князей с их егерями.

Вообще, светлость не в порядке, и это видно. Кожа горячая, температура, наверно, под сорок – жаль, градусника нет. Но тут и по общему виду понятно, что несколько дней в неотапливаемом сарае на пользу не пошли.

Пока я пытаюсь распутать узлы на запястьях, Степанов все шепчет, как рад меня видеть, и что уже не надеялся. Когда я спрашиваю, как с ним тут обращались, рассказывает про пиявок: как было ужасно, когда они кусались! Отвратительные твари, раздувшиеся от крови! Ну теперь-то я уберу их, правда? Ему же больше не будет так страшно и больно?

— Конечно, – тихо говорю я. – Конечно. Все позади. Вам, наверно, хочется пить?

— Потом, Оленька, не тратьте время. Снимите всю эту мерзость.

Да, пиявки! Вообще-то, они полезные. Там, в слюне, гирудин и еще невесть что. Да и кусают они не так больно – сразу впрыскивают анестетик. Только светлости будет тяжело это объяснить. Особенно, когда в него впились с десяток этих созданий, и еще сколько-то уже насытились, отвалились и ползают по дивану.

Я мысленно намечаю план: все, что ползает, собрать в емкость и выкинуть. А то, что еще не отвалилось, снять со Степанова и тоже выкинуть.

Пару секунд уходит на то, чтобы вспомнить, как этих пиявок отдирают. Кажется, их надо посыпать солью или полить спиртом. Или просто аккуратно поддеть чем-нибудь, чтобы она отцепилась, но не отрывать «с мясом». А потом обязательно дезинфицировать и перевязать ранки.

Тут должен быть перевязочный материал. Его точно передавали егерям. Если Вася еще не все потратил на раненого, конечно.

Где они, кстати? Пока я развязывала Степанова, и Вася, и егерь куда-то делись.

— Василий, где вы?!

— В мансарде!.. – звучит ответ. – Отцу плохо! Сердце!..

Еще чего не хватало! Надо бы пойти и узнать, насколько все плохо, но у меня тут Степанов, увешанный пиявками как новогодняя елка. Я не могу разорваться, но не могу и оставить светлость.

— Михаил Александрович, полежите вот тут. Сейчас я помогу вам. Схожу на кухню и поищу что-нибудь от пиявок. Закройте глаза, не надо на них смотреть. А Вася пусть сам разбирается.