Книга Юнга со шхуны «Каштан», страница 5 – Виктория Крафт

Я кивнул. Ведро, щётка, палуба. Знакомо. На «Палладе» меня тоже заставляли драить палубу. Мокро, холодно, и спина к вечеру отваливается. Зато потом привыкаешь.

Клим выдал мне ведро, щётку с длинной ручкой и какую-то тряпку, больше похожую на старую простыню. Я закатал рукава, набрал воды из бочки, которая стояла у фальшборта, и принялся за работу. Палуба была мокрая, скользкая, и щётка елозила по ней, как пьяный матрос. Но я не сдавался. Драил, как учили: от носа к корме, широкими движениями, не пропуская углов. Клим пару раз проходил мимо, смотрел, хмыкал и шёл дальше. Видимо, проверял, не сбегу ли я.

Сбегать мне было некуда. Вокруг — море. Серое, холодное, бескрайнее. Волны били в борт, паруса хлопали, ветер свистел в снастях. И где-то там, за горизонтом, была земля. А на земле — порт, из которого мы вышли. А в порту — таверна, люди, жизнь. А у меня — новая жизнь, новое тело и новая работа. И, судя по всему, никакого обратного билета.

Через час я закончил. Палуба блестела так, что на неё было больно смотреть. Клим пришёл, походил, поцокал языком, как старая дева на рынке, и кивнул:

— Нормально. Для первого раза. Боцман, может, и не убьёт. Но лучше переделай вон тот участок у мачты. Видишь, разводы остались. Боцман такие вещи за километр видит.

Я переделал. Потом ещё раз прошёлся по всей палубе. Потом выжал тряпку, вылил грязную воду за борт и только после этого выдохнул. Спина ныла, руки дрожали, но внутри было спокойно. Работа — она и в другом мире работа. И это, пожалуй, единственное, что держало меня в здравом уме. Всё остальное — шхуна, новое тело — было слишком странным, чтобы о нём думать.

К вечеру я уже знал, где лежат запасные канаты, как называется штука, которой поднимают парус, и почему юнгам нельзя ходить по левому борту, когда боцман на палубе. Клим оказался не таким уж вредным, просто говорил быстро и ругался через слово. Но, как выяснилось, это у моряков не от злости, а для связки слов.

За ужином в кубрике я впервые увидел команду. Четверо матросов, боцман, повар, капитан. Все разные, но одинаково продубленные ветром и солью. Капитан — пожилой, с седыми усами и взглядом, который, кажется, видел дно океана. Боцман — здоровенный, как шкаф, с руками, на которых шрамы, как на старой палубе. Матросы — кто молодой, кто постарше, но все смотрят на меня с лёгким прищуром: мол, ну-ну, посмотрим, что из тебя выйдет, юнга.

Я молчал, ел кашу и думал о том, что у меня впереди — не просто новая жизнь, а целое приключение. И, судя по тому, как скрипит шхуна и как переглядываются матросы, приключение это будет долгим. Ну и пусть. Я, Александр Горюнов, моряк, механик, а теперь ещё и юнга, как-нибудь справлюсь. Не впервой.

А завтра, наверное, будут учить вязать узлы. Ну, или опять палубу драить. Или и то, и другое. Посмотрим.

К вечеру первого дня я уже знал, где лежат запасные канаты, как называется штука, которой поднимают парус, и почему юнгам нельзя ходить по левому борту, когда боцман на палубе. Клим оказался не таким уж вредным, просто говорил быстро и ругался через слово. Но, как выяснилось, это у моряков не от злости, а для связки слов. Вроде как паузы заполнять. Ну, или просто потому, что по-другому они не умеют. Я, если честно, сначала напрягся, а потом вспомнил: на судах, где я ходил раньше, матросы разговаривали точно так же. Там тоже без крепкого слова не обходилось. И это не значило, что люди злые. Просто так говорят. И я сам так говорил, когда надо было быстро объяснить, что к чему. Так что к вечеру я уже не вздрагивал от каждого «чтоб тебя» и «разрази меня гром». Привык.