Книга Юнга со шхуны «Каштан», страница 4 – Виктория Крафт

— А почему я юнга? — спросил я, хотя уже догадывался, что ответ мне не понравится.

Клим уставился на меня, как на дурака:

— Ты сам пришёл. В порту. Подошёл к капитану, сказал, что море любишь и готов работать за еду. Капитан посмотрел на тебя, на твои руки, вздохнул и взял. А ты через час, как на борт поднялся, — хлоп, и готов. Боцман сказал: раз такой хлипкий, будешь юнгой. А я — твой наставник. Так что вставай, и пошли. Палуба сама себя не выдраит.

— А что с палубой? — спросил я, потому что привычка работать взяла своё, даже если теперь я официально не механик, а младший юнга.

— А вот это уже разговор, — оживился Клим. — Пойдём, покажу. Только не падай. А то у нас качка, а ты после вчерашнего, как говорят в порту, «не в форме».

Я встал, держась за переборку. Каюта была тесная, но жилая. Койка, рундук, маленький стол, керосиновая лампа на переборке. Иллюминатор круглый, с латунной рамой. За ним — серое небо и море. И чайки. Обычные чайки. Они орали, как и положено чайкам, — громко, противно и без всякого уважения к тем, кто в море. В общем, как в любом порту.

Мы вышли из каюты в узкий коридор, а оттуда — на палубу. Ветер встретил меня сразу: солёный, холодный, с запахом мокрого дерева и смолы. Палуба была деревянная, выскобленная, но уже успевшая намокнуть под утренней моросью. Клим шёл впереди, широко расставляя ноги, как ходят все, кто родился на палубе, а не на суше. Я шёл за ним, стараясь не поскользнуться и не показать, что меня всё ещё мутит. Но тело было молодым, лёгким, и качка переносилась легче, чем я ожидал.

И тут я поймал себя на мысли, что я, кажется, знаю, куда смотреть. Нет, не потому, что я моряк. А потому, что пацан, в теле которого я теперь жил, тоже кое-что знал. В его памяти, как старые потёртые картинки, всплывали обрывки: он в деревенской таверне, слушает моряка, который рассказывает про паруса. Он сидит на берегу и чертит палкой на песке схему: вот мачта, вот рея, вот ванты. Он ночью при свече читает какую-то потрёпанную книжку про устройство парусных судов, которую выменял у бродячего торговца за три куска вяленого мяса. Сашка, оказывается, не просто мечтал о море. Он готовился. Изучал, как называются снасти, как ставят паруса, как вяжут узлы. Понимал, конечно, далеко не всё, но базу знал.

И у меня, взрослого Александра Горюнова из нашего мира, тоже были эти знания. В юности я увлекался историей парусного флота. Читал книжки, смотрел фильмы, даже модели собирал. Знал, как называются снасти, как ставят паруса, как вяжут узлы. Тогда это было просто хобби, а теперь — спасательный круг. Потому что, когда Клим начал мне объяснять про грот-мачту, про ванты, про бак и ют, я не просто слушал. Я вспоминал. Сразу с двух сторон: и свою старую память, и Сашкину. И от этого становилось чуть легче. Как будто у меня в голове была инструкция, которую я знал всегда, но почему-то забыл. А теперь она снова всплывала.

— Значит так, — начал Клим, останавливаясь у мачты. — Это грот-мачта. Это — ванты. Это — бак. Это — ют. Вон там — штурвал. Там — капитанская каюта. Туда тебе соваться не надо. Боцман живёт в кубрике вместе с матросами. Мы, юнги, спим в каюте, где ты очнулся. Харчимся вместе со всеми. Работа наша — палуба, снасти, паруса. Сначала — драишь палубу. Потом учишься вязать узлы. Потом — на ванты. Но это не сегодня. Сегодня у тебя простое задание: взять ведро, щётку и отдраить палубу от носа до кормы. Боцман придёт — проверит. Если найдёт хоть пятнышко — будешь драить заново. И не вздумай спорить. Боцман у нас — зверь. Но справедливый. Если не лениться — не тронет. А если лениться — мало не покажется.