Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 73 – Вера Рудецкая

Я подхожу, стараясь не выдать трепета. На бархатной подложке стоит деревянный ларец из потемневшего от времени дуба. Шахин открывает крышку – изнутри доносится слабый аромат лаванды. Внутри – свёрток льняной ткани, пропитанной воском. Он осторожно разворачивает защитные слои.

И вот она – книга. Страницы пожелтели, края обтрепались, но чернила всё ещё яркие – золото и лазурь.

— Это же… – я щурюсь, вчитываясь в затейливую арабскую вязь, перемешанную с персидскими мотивами. Мои знания языка и истории искусства включаются автоматически, вытесняя страх. – Это период Артукидов. Двенадцатый век? Нет, судя по орнаменту – начало тринадцатого.

Я поднимаю на него глаза. Впервые я смотрю на него не как на врага, а как на человека, который способен понять мою страсть.

— Откуда это у тебя? Это музейная ценность.

— Это наследие моей семьи, – спокойно отвечает он. – Мои предки жили здесь ещё тогда, когда Артукиды строили мост Малабади. Мы не отдаём свою историю в музеи, Александра. Мы живём в ней.

Он осторожно переворачивает страницу длинными чуткими пальцами.

— Прочти. Ты ведь можешь?

Я склоняюсь над текстом. Буквы пляшут, сплетаясь в узоры.

— «И да будет камень этот свидетелем клятвы… Кто предаст кровь свою ради золота, тот станет прахом под ногами идущих…» – я запинаюсь. – Это вакуфная грамота? Документ о передаче земель?

— Почти, – Шахин опирается руками о витрину, запирая меня в кольцо, но не касаясь. Его лицо оказывается пугающе близко. Я вижу тёмные крапинки в его радужке. – Это клятва верности. Когда Тимур Ленк пришёл сюда, сжигая всё на своём пути, правители Мардина заперлись в цитадели. Город был в осаде месяцами. Люди ели кожу со своих сапог, но не открыли ворота. – Он говорит тихо, но его голос рисует картины ярче любого кино. – Историки пишут, что Мардин выстоял благодаря неприступным стенам, – продолжает он. – Ты ведь так учила в университете?

— Да, – киваю я, заворожённая его рассказом. – География и военная наука. «Орлиное гнездо», которое невозможно взять штурмом. – Шахин усмехается. Усмешка выходит горькой. – Камни не сражаются, Саша. Сражаются люди. Знаешь, почему они выстояли? Не из-за стен. А потому что правитель того времени, Мелик Иса, отдал всю воду из цистерн женщинам и детям, а сам пил дождевую воду с камней. Эта рукопись – не о землях. Она о том, что власть – это не право казнить. Это обязанность умереть первым, если придётся.

Я смотрю на него, и у меня перехватывает дыхание. Передо мной сейчас не бандит, похитивший девушку. Передо мной потомок тех самых воинов. В его глазах горит тот же огонь, что и века назад. Он знает историю своего города не по учебникам. Он чувствует её в своей крови.

— Ты удивительная, – говорит он неожиданно.

Я вздрагиваю.

— Почему? Потому что немного знакома с историей твоего народа?

— Потому что видишь суть. – Он кладёт на место книгу и делает шаг ко мне, нарушая границы. Его рука поднимается и, помедлив секунду, убирает прядь волос с моего лица. Прикосновение обжигает. – Другие видят только золото. Ты смотришь на рукопись так, как они – на бриллианты.

— Я изучала историю искусств, – хрипло отвечаю я, пытаясь отступить, но упираюсь бедром в край стола. – Писала работы по юго-востоку Турции. Вот и вся причина.