Книга (не) убежать от него, страница 33 – Агата Ковальская, Ника Стефан

Когда рыдания сменились сухими, надрывными всхлипами, я услышала, как он тяжёло опустился на корточки рядом. Не касаясь меня.

— Знаешь, что самое дерьмовое? — его голос прозвучал тихо, без интонаций, будто он говорил сам с собой. — Ты права. На все сто. Он был вором. Он украл у меня. У других. И кинул тебя под раздачу. И я… — он сделал паузу, и в ней слышалось что-то похожее на стыд. — Я стал тем самым уродом, которых всегда ненавидел. Который врывается в чужую жизнь и всё ломает. Как тот мой дядя. Только с деньгами и под более красивым соусом.

Я подняла на него заплаканное, опухшее лицо. Он не смотрел на меня. Он уставился куда-то в темноту за полем, и в свете габаритов его лицо казалось высеченным из камня — жёстким и бесконечно усталым.

— Мой дом тоже отняли, Полина, — сказал он так тихо, что я еле расслышала. — Только давно. И я тоже помню не сказки. Я помню запах чулана. И вкус крови на губах. И то, как мать отвернулась. Так что… добро пожаловать в клуб. Клуб тех, у кого отняли прошлое. Остаётся только одно — либо сдохнуть здесь в этой траве, либо выжить. И построить своё. Новое. Пусть даже на костях и обломках.

Он медленно поднялся, протянул мне руку. Не для того, чтобы поднять силой. Просто протянул. Выбор был за мной.

— Книга ещё там. И Волк ещё там. И деньги где-то там. И твой отец, каким бы он ни был, хотел для тебя счастья. Даже если путь к нему лежит через дерьмо. Вытирай лицо. И решай. Либо мы затаимся и будем ждать, пока нас найдут. Либо… — он не договорил, но в его взгляде вспыхнула знакомая, опасная искра. Искра вызова. Искра атаки.

Я смотрела на его руку. На руку человека, который всё и разрушил. И который сейчас, кажется, предлагал не починить, а построить заново. Вместе. Пусть и из самых чёрных, самых грязных кирпичей.

Я глубоко, с дрожью вдохнула и, стиснув зубы, взяла его за руку. Его пальцы сомкнулись на моих, крепко, почти больно, но это была не ловушка — это была опора. Он поднял меня на ноги так легко, будто я ничего не весила. Я не смотрела на него, вытирая рукавом свитера грязные слёзы и следы рвоты с подбородка.

В машине я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Тело дрожало мелкой, лихорадочной дрожью, а в голове стоял гул, как после взрыва. Но под этим гулом было что-то новое. Не спокойствие, нет. Но и не прежний парализующий ужас. Пустота, из которой можно было начать строить.

Тихо работал мотор, за окном проплывали серые поля, и вдруг я услышала его смех. Тихий, сдержанный, беззлобный.

— Чему смеетесь? — прохрипела я, не открывая глаз.

— Да так, — он сказал. — Просто думаю. Жить и всё время бояться — нельзя. Себя загнать можно. Вот так, как ты только что. В землю вжаться и сдохнуть. Я так не умею. Не научен. Меня учили другому: если боишься — нападай. Если нельзя напасть — отдыхай, копи силы. Но никогда — не бойся просто так. Страх — это топливо. А не тюрьма.

Я молчала, прислушиваясь к его словам. Они были чужими, с другого полюса жизни, но в них была своя, страшная логика.

— Поэтому сейчас, — продолжил он деловито, — мы приедем к Оле. Ты умоешься, придёшь в божеский вид, поешь супчика её волшебного. А к вечеру мы поедем в загородный парк.

Я открыла глаза и уставилась на него. Он смотрел на дорогу, и на его губе играла та самая странная, почти что улыбка.