Книга (не) убежать от него, страница 35 – Агата Ковальская, Ника Стефан

Парк встретил нас яркими, мигающими огнями. Бывший загородный, ныне почти заброшенный, он работал вполсилы. Рев моторов картингов, визг тормозов “американских горок” и навязчивая, веселая музыка — всё это создавало сюрреалистический фон. Мы шли по аллее, и Демид молча купил два мороженых в вафельных стаканчиках. Я взяла свое автоматически, чувствуя, как холод щиплет пальцы.

Потом были карусели. Старые, скрипящие, с облупившимися конями и зверями. Он сел на огромного тигра рядом с моей ланью. Музыка заиграла, платформа закружилась, и мир превратился в калейдоскоп огней, темного неба и его неподвижной фигуры рядом. Ветер дул в лицо, холодный, живой. И вдруг из горла вырвался звук. Сначала неясный, потом превратившийся в смех. Настоящий, безудержный, почти истеричный от нелепости всего этого. Он обернулся, и я увидела, как его каменное лицо дрогнуло, и он тоже рассмеялся — низко, глухо, но искренне.

Мы катались на всем, что еще работало. На качелях-лодочках, которые раскачивались так высоко, что казалось, вот-вот перевернутся, и сердце замирало от восторга и страха. Мы ели сладкую вату, и она липла к щекам. Я смеялась, и этот смех очищал что-то внутри, смывая горечь и страх, как мощный, освежающий ливень. Я оттаивала. По-настоящему. Чувствовала каждую клеточку своего тела — живую, усталую, но живую.

Потом мы стояли у парапета, глядя на темный пруд, где отражались мигающие гирлянды. Демид доедал свой стаканчик, его взгляд был расфокусированным, устремленным куда-то в прошлое.

— Знаешь, для таких, как я, в детстве сладкая вата была чем-то вроде сказки, — сказал он неожиданно, голос его был ровным, но в нем что-то дрогнуло. — Видишь только издалека, на праздниках, у других детей. Розовое облако на палочке. Пахнет жженым сахаром и другим миром. Миром, где у детей бывают карманные деньги на всякую ерунду. Где можно просто захотеть — и получить.

Он смял пустой стаканчик, шуршащий звук странно громко прозвучал в воздухе.

— Один раз я стащил деньги у матери. Не много. Как раз на вату. Наказали, конечно. От души. Но вату я все-таки попробовал. Она оказалась липкой, слишком сладкой и таяла во рту быстрее, чем успевал понять вкус. Почти как это вот всё, — он махнул рукой, обозначая огни парка, наш побег, всю эту сумасшедшую авантюру. — Миг — и нет ничего. Только липкость на пальцах.

Я молчала. Что я могла сказать? Мои детские воспоминания о парке, даже испорченные, были о другом. Они были о безопасности. Даже если она оказалась иллюзией. Его слова повисли между нами, острым холодным лезвием, разрывающим нашу хрупкую, новую легкость. Моя собственная вата вдруг показалась безвкусной. Я чувствовала её липкие нити на губах, как доказательство какой-то чужой, украденной радости.

Он взглянул на мое лицо, наверное, увидел в нем замешательство и тень вернувшейся тяжести. Щелкнул языком, не то с досадой, не то с презрением к самому себе.

— Ладно, не обращай внимания. Старые песни. Идем, попробуем еще чего-нибудь бесполезного и яркого, пока есть возможность.

И он пошел вперед, к тиру, оставив меня наедине со стаканчиком, с медленно тающей сладостью и с пониманием, что его раны куда глубже и старше моих. Дрожь, пробежавшая по моей спине, была уже не от холода и не от страха, а от смутного сочувствия, которого я совсем не ждала.