Книга На изломе алого, страница 58 – Янина Логвин

— Что ты сможешь? Что? – тепло исчезло из Сашкиных глаз, сейчас они смотрели на парня трезво и холодно. – Поссориться с семьей и потерять друзей? Встречаться со шлюхой на глазах у родителей, чтобы они возненавидели меня еще больше? Бросить им вызов и показать, что плевал на их заботу и любовь? Это ты сошел с ума, Савин, если думаешь, что они спокойно переживут твой выбор. Что не попробуют за тебя бороться. Примут то, что дочь пьяницы отобрала у них мечту увидеть единственного сына по-настоящему счастливым.

— Но это же и есть моя жизнь и счастье!

— Нет! Ты дурак, если считаешь, что счастье – это принести боль близким людям. Думаешь, я этого хочу? Увидеть тебя втоптанным в грязь, в которой живу сама? Узнать, что мальчишка, мечтающий стать музыкантом, стал грузчиком?

— Пусть. Мне решать, что для меня важнее. И ты не шлюха, Алька, не смей о себе так говорить!

— А ты не смей даже думать о том, чтобы быть со мной, понял? Какая разница, не сегодня так завтра стану, люди лучше знают! Я никогда не буду хорошей, а ты никогда не опустишься до меня, я этого не допущу! Ты не знаешь, в каком мире я живу. Черт, мне даже накормить тебя нечем! – вспылила Сашка.

— Зачем? Это я должен кормить тебя.

— Ты мне, Савин, ничего не должен, – жестко отрезала девчонка, – не выдумывай.

— Но как же мы, Алька?

— А что мы? – она сняла с себя руки парня и отошла. – Есть ты и я, и две непересекающиеся прямые. Эта ночь решительно ничего не меняет. Я извинилась перед тобой. Спасибо, что был со мной.

Игнат смотрел на Сашку потрясенно, побледнев в лице, и она не выдержала. Все же не таким каменным и неживым было ее сердце, каким казалось.

— Пух, не смотри так, – у Альки сорвался голос. Она кинулась и крепко обняла парня за шею. Привстав на носочки, прижалась щекой к щеке. – Пух, пожалуйста, не поддавайся, – прошептала. – Это пройдет! Ты станешь еще лучше, я знаю, я чувствую! Когда-нибудь полюбишь хорошую девушку и будешь самым лучшим отцом и мужем, будешь ею гордиться. Я прошу: ради меня не падай, ты родился, чтобы идти. Так иди, или я возненавижу себя еще больше!

— Но я люблю тебя!

— А я нет! Черт! – Сашка, рассердившись, оттолкнула от себя Игната. – Как ты не поймешь, Пух? Я тебя не люблю! Все это ошибка! Забудь меня и никогда сюда не приходи!

— Значит, нет?

— Нет.

И все-таки, прежде чем уйти, Игнат спросил не менее твердо, впервые назвав ее по имени, цветом которого кровоточила его душа:

— А если я всего добьюсь, Алый, ты будешь со мной? Если сделаю твой мир таким? – он показал из прихожей кивком на стену ее спальни, где был нарисован город, освещенный солнцем. – Будешь?

Сашка повернула голову и посмотрела на рисунок.

— Таким? – удивилась. – Я не доживу, Пух.

— Ответь, – упрямо повторил Игнат.

Этот мир был сказкой, в которую хотелось верить каждому. Неосуществимой мечтой.

— Да. Если ты еще будешь любить меня.

На полу под ногами лежал рисунок, на котором Алька изобразила себя в паутине. Игнат не стал спрашивать разрешения, вернулся в комнату за гитарой и просто забрал его с собой.

Уже больше двух лет никто из соседей ничего не слышал о Дмитрии Шевцове. Этот опасный тип никому не внушал доверия и редко кто о нем вспоминал. Но если бы кто-нибудь из них вдруг увидел, с какой методичностью его дочь в пустой, запертой ото всех квартире, избивает ногами и руками грушу и полосует дерево ножом, подумал бы, что она сумасшедшая и точно недалеко ушла от отца. И только, пожалуй, сам Дмитрий поверил бы в ее вменяемость. Этот мир опасен, он Сашку предупреждал.