Книга На изломе алого, страница 107 – Янина Логвин

Остановил удар электрошокера в спину. Разряд прошел по телу мгновенной, обжигающей вспышкой боли, парализуя мышцы, и Сашка рухнула на пол.

Уже про себя прошипела, стиснув зубы: «Сволочи! Ненавижу!»

Вечером Шкуратов самолично привел Генриха в подвал, отомкнул дверь помещения, за которой находилась связанная по рукам и ногам пленница, и сочувственно вскинул брови.

— Вот видите, Генрих Соломонович, теперь и ваша девочка здесь. Искали и нашли. Шустрая она у вас, хорошо пряталась, но мои ребята шустрее. Я же обещал: не хотите работать по-хорошему, придется вас убедить. Ну, не смотрите на меня так словно я чудовище. Признаться, я и сам противник радикальных мер, но на какие только жертвы не пойдешь ради любви к искусству, вы же понимаете.

Статный и интеллигентный в жизни, увидев измученную и избитую Сашку, старик обмяк и неожиданно расплакался, схватившись рукой за сердце. Привалился плечами к стене, но вдруг решительно подобрался.

— Вы негодяй, Шкуратов! – затряс кулаком. – Мерзавец и негодяй! Шкурная крыса! А еще идиот, если думаете, что я стану работать на вас, зная, что этот ребенок, как собака, посажен вами в клетку! Здесь сыро и холодно, и опасно рядом с вашими бандитами! Немедленно выпустите ее! Будет вам картина, но Александра должна быть со мной! Помогать мне, слышите?!

— Успокойтесь…

— Пальцем ее не касайтесь! Это мое единственное и нерушимое условие! Хотите, запирайте и меня в этой клетке! Но я не сделаю ни единого мазка, не возьму кисти в руки, пока эта девочка остается в таких условиях! Поверьте, теперь, когда я знаю, на что вы способны, я найду способ оборвать жизнь Генриха Вишневского и без вашей помощи. Вам больше не удастся шантажировать меня! Мое сердце и так стучит на пределе. К чертовой матери этот ваш преступный мир и его желания вместе с вами! Я устал!

Сердце мужчины действительно готово было вот-вот разорваться на части от силы беспредельной несправедливости и жестокости, которая ворвалась в его жизнь.

Давно никто так не оскорблял Геннадия Шкуратова. Пожалуй, в детстве его дразнили Шкура, но это было так давно, что он успел забыть. Кличка до сих пор тянулась за ним, как приставшая к каблуку шелуха, но никто не смел повторить ее в глаза. На бледном лице мужчины не дрогнул ни один мускул, когда он все-таки ответил пышущему гневом старику:

— Ну что вы, Генрих Соломонович, не такой уж я зверь, каким кажусь вам, и не такой идиот. Только из уважения к вашему таланту, конечно, я разрешу вашей ученице быть с вами, не стоит нервничать. Ирма! Руслан! Отпустите девчонку! – великодушно махнул рукой женщине и молодому мужчине, стоящим в стороне. Войдя вслед за ними в подвальную камеру, склонился над Сашкой. Сказал ей тихо в лицо. – Разрешу, девочка. Но если ты выкинешь еще хоть одну глупость, вот как сегодня, я сам раздроблю этому старому жиду пальцы и вырву язык. Ты меня поняла? Мне терять нечего.

Под мастерскую Генриху и Сашке отвели небольшую пристройку. С домом ее соединяла летняя терраса, на которой всегда находилась охрана. Кормить кормили, хотя и без изысков. Спали здесь же, прямо на кушетках. Сменная одежда, видимо, была из старого хозяйского гардероба Шкуратова и его любовницы: да, противно, но приходилось терпеть. Сама бы Сашка попыталась сбежать, но Генрихом рисковать не могла. Слишком большими ставками оперировал Шкуратов, чтобы в случае ее удачного побега оставить старика в живых. О неудаче и думать не стоило. Без Сашки в этом логове шкурных крыс Генрих не выживет.