Книга Измена. На острие боли, страница 40 – Виктория Снежинская

— Почему?

— Потому что они обманули нас обоих. Украли нашу жизнь. Нашего сына. И я хочу, чтобы они заплатили.

Его голос — жёсткий, холодный. Я узнала этот голос. Голос человека, который готов на всё.

— Ты поможешь мне уничтожить свою мать? — спросила я.

Пауза.

— Да, — сказал он. — Она этого заслужила.

Рассвет.

Первые лучи солнца пробиваются сквозь окно. Москва просыпается — серая, зимняя, равнодушная.

До Нового года — двадцать шесть дней.

Двадцать шесть дней — чтобы закончить начатое.

Но теперь — не одна.

Вместе.

Странное чувство. Я разучилась доверять. Разучилась верить.

Но глядя на него — на его глаза, на его руки, на кольцо под рубашкой — я чувствую что-то. Что-то забытое. Что-то, чему боюсь давать имя.

— Оксана, — говорит он.

— Мирослава.

— Нет, — он качает головой. — Оксана. Ты — Оксана. Та, которую я любил. Которую потерял. Которую нашёл.

— Я изменилась.

— Я тоже.

— Я не та девочка, которую ты знал.

— Знаю. Но внутри — она. Та, которая рисовала котов на стаканчиках. Которая засыпала на моём плече. Которая верила в сказки.

Я отворачиваюсь.

Слёзы — снова. Чёртовы слёзы.

— Она умерла.

— Нет. Она спряталась. Глубоко, под бронёй. Но — жива.

Его рука — на моей щеке. Поворачивает лицо к себе.

— Я найду её, — говорит он. — Сколько бы времени ни понадобилось. Я её найду.

Я смотрю на него.

На человека, который предал меня. Который бросил. Который позволил мне гнить в тюрьме пятнадцать лет.

На человека, который любил меня. Который носил моё кольцо. Который плакал над моей могилой.

На человека, который — может быть, просто может быть — достоин второго шанса.

— Не обещай, — говорю я. — Ты уже однажды обещал. «Никогда не предам». Помнишь?

Он вздрагивает.

— Помню.

— И предал.

— Да.

— Так не обещай. Не надо слов. Докажи — делом.

Он кивает.

— Докажу.

Александр Время: Настоящее, декабрь 2025

Есть вещи, которые нельзя простить.

Я думал об этом, пока ехал к матери. Москва за окном — декабрьская, предпраздничная, увешанная гирляндами и огнями. Люди спешили по улицам с пакетами подарков, дети смеялись, снег падал крупными хлопьями.

А я ехал убивать.

Не буквально. Хотя — кто знает.

Рублёвка. Особняк, который я купил ей десять лет назад. Белые колонны, кованые ворота, охрана. Дом, достойный королевы.

Королевы лжи.

Охранник открыл ворота, не спрашивая. Я вошёл — без звонка, без предупреждения. Швырнул дверь так, что она ударилась о стену.

— Мать!

Мой голос — рёв раненого зверя. Он прокатился по мраморному холлу, отразился от стен, от потолка, от хрустальной люстры.

— Сашенька? — её голос сверху. С лестницы. — Что случилось?

Она спускалась — медленно, величественно. Шёлковый халат, жемчуг на шее, причёска — волосок к волоску. Семьдесят лет, а выглядит на пятьдесят. Деньги творят чудеса.

Но не со мной.

Я смотрел на неё — и видел чудовище. Впервые за всю жизнь — видел то, что она есть.

— Она жива, — сказал я.

Мать остановилась. На середине лестницы, рука на перилах.

— Кто?

— Не играй со мной. Оксана. Моя жена. Мать моего сына. Она — жива.

Пауза.

Долгая, тягучая. Я видел, как работает её мозг. Как она просчитывает варианты, ищет выход, готовит ложь.

— Сашенька, ты нездоров. Сядь, я вызову врача...

— Не смей!

Я ударил кулаком по стене. Боль прошила руку — острая, отрезвляющая.