Книга Измена. На острие боли, страница 37 – Виктория Снежинская

Я возвращаюсь домой.

Еду на такси, смотрю на Москву за окном. Город украшен к Новому году — гирлянды, ёлки, огни. До праздника — меньше месяца. Люди готовятся — покупают подарки, планируют застолья, загадывают желания.

Я — не готовлюсь.

Я — умираю.

Медленно, по частям. С каждым километром до дома — что-то отваливается внутри. Кусок брони, которую я строила пятнадцать лет. Осколок маски, которую носила. Фрагмент ненависти, которая держала на плаву.

Что останется, когда всё отвалится?

Не знаю.

Боюсь узнать.

Он сидит на полу у моей двери.

Спиной к стене, ногами к лестнице. Пальто — дорогое, измятое. Волосы — растрёпаны. Лицо — серое, осунувшееся.

Он не спал. Не брился. Не уходил.

Сутки — под моей дверью.

Я останавливаюсь на лестничной площадке. Смотрю на него сверху вниз.

Он поднимает голову.

Наши глаза встречаются.

И происходит то, чего я боялась.

Узнавание. Не зрительное — душевное. Когда смотришь на человека и видишь не лицо, не одежду, не возраст — а суть. То, что внутри. То, что не меняется — сколько бы лет ни прошло.

Он смотрит на меня — и видит.

Впервые за всё это время — по-настоящему видит.

— Оксана, — говорит он.

Одно слово. Моё имя. То, которое я похоронила пятнадцать лет назад.

Меня скручивает. Кости ломит, горло сжимается, глаза горят. Я хватаюсь за перила — иначе упаду.

— Меня зовут Мирослава, — говорю я. Голос — чужой, хриплый. — Оксана умерла.

— Нет.

— Умерла пятнадцать лет назад. В тюремной больнице. Одна. Рожая твоего сына.

Он встаёт. Медленно, как старик. Опирается на стену.

— Я не знал, — говорит он. — Клянусь тебе — не знал.

— Что не знал? Что я в тюрьме? Что рожаю? Что твой сын умер через шестнадцать минут после рождения?

Каждое слово — как нож. Я бросаю их в него, одно за другим. Смотрю, как он вздрагивает, как бледнеет, как ломается.

— Шестнадцать минут, — повторяю я. — Столько он прожил. Алёша. Алексей Александрович Воронов. Твой сын. С твоими глазами, твоим подбородком, твоей ямочкой.

— Оксана...

— Не называй меня так!

Я кричу. Голос срывается, эхо катится по лестнице.

— Не смей называть меня этим именем! Ты потерял это право! Пятнадцать лет назад — когда не пришёл! Когда не написал! Когда женился на другой!

Он стоит передо мной — сломанный, раздавленный. В его глазах — слёзы. Я вижу их — первые за всё время.

— Мать сказала, ты умерла, — говорит он. — Показала свидетельство о смерти. Я... я хоронил урну с прахом.

— Каким прахом?! Там — пустота! Как в твоём сердце!

— Оксана, пожалуйста...

— Мирослава!

Я разворачиваюсь. Достаю ключи. Руки дрожат — не могу попасть в замок.

— Уходи, — говорю я. — Уходи, пока я не сделала того, о чём пожалею.

— Не уйду.

— Уходи!

— Нет. Я ждал тебя сутки. Подожду ещё. Сколько нужно.

Ключ наконец попадает в замок. Я открываю дверь. Захожу.

Он — за мной.

Квартира.

Стены, увешанные фотографиями. Досье, папки, схемы. Моя война. Моя жизнь.

Он смотрит на это — и его лицо меняется. Понимание приходит медленно, как рассвет.

— Ты готовила это... — говорит он. — Всё это время.

— Пятнадцать лет.

— Месть.

— Справедливость.

Он подходит к стене. Смотрит на фотографии. Зинаида. Эдуард Крашевский. Элина. Он сам.

— Я — в списке.

— Да.

— Что ты хотела сделать?

Я молчу. Смотрю на его спину, на его плечи, на его волосы — тронутые сединой.