Книга Ты умрёшь, если вспомнишь меня, страница 32 – Александра Ветрова

Я стояла в нашей квартире — той самой, где мы жили с Максимом до аварии, — и солнце лилось через окно, оставляя на полу золотистые прямоугольники. На кухне играла музыка, та самая мелодия, которую я слышала в его машине, и пахло свежей выпечкой. Я увидела себя — молодую, с длинными волосами, собранными в небрежный пучок, в просторном свитере, который был явно его. Я кружилась по комнате и смеялась, а он стоял в дверях, наблюдая за мной с улыбкой, которая согревала всё вокруг.

— Ты прекрасна, — сказал он, подходя ко мне и обнимая. — Знаешь, как я тебя люблю?

— Знаю, — ответила я, и голос мой был звонким, счастливым. — И я люблю тебя.

Он поцеловал меня, и я чувствовала этот поцелуй — тёплый, нежный, обещающий вечность. Мы были счастливы. Мы были по-настоящему счастливы. И это воспоминание, которое я не помнила, пронзило меня такой острой тоской, что я чуть не открыла глаза, чтобы вырваться из этого видения. Но я осталась. Я хотела видеть больше.

Картинка изменилась. Теперь я стояла в той же комнате, но что-то было не так. Свет стал тусклым, шторы были задёрнуты, и воздух казался тяжёлым, спёртым. Я лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела в одну точку, не двигаясь. Мои глаза были пустыми, как у куклы, и я не реагировала на слова Максима, который сидел рядом и держал меня за руку.

— Аня, пожалуйста, — говорил он, и голос его дрожал от отчаяния. — Поговори со мной. Скажи мне, что ты чувствуешь. Я не могу видеть тебя такой.

Я не отвечала. Моё лицо оставалось бесстрастным, и только слёзы текли по щекам, беззвучно, безостановочно, как дождь, который не может остановиться. Я чувствовала эту пустоту внутри себя — она была реальной, она была моей. Я действительно была больна. Я действительно страдала.

Максим обнял меня, и я позволила ему, но мои руки безвольно висели вдоль тела. Я не отвечала на его объятия, и это причиняло ему боль — я видела это по его глазам, которые потускнели, потеряли свой блеск. Он был измотан, истощён, его лицо осунулось от бессонных ночей и постоянной тревоги. Он пытался спасти меня, но я ускользала от него, погружаясь в пучину своего безумия.

Видение снова изменилось, и я оказалась в спальне. Ночь. Лунный свет струился в окно, освещая кровать, на которой я сидела, сжимая в руках нож. Мои руки дрожали, и я смотрела на Максима, который стоял у двери, глядя на меня с ужасом.

— Аня, положи нож, — сказал он, и голос его был спокоен, но я слышала в нём мольбу. — Я не причиню тебе зла. Я никогда не причинял. Пожалуйста.

— Ты лжёшь, — сказала я, и голос мой был чужим — хриплым, искажённым, как у одержимой. — Ты хочешь запереть меня. Ты хочешь контролировать меня. Ты не любишь меня. Ты любишь только мою послушную оболочку.

— Ты ошибаешься, — сказал он, делая шаг вперёд. — Я люблю тебя. Всю тебя. Даже эту часть тебя, которая сейчас хочет причинить мне боль. Ты больна, Аня, но мы справимся. Я помогу тебе.

Я замахнулась ножом, и он отступил, но не убежал. Он стоял, глядя мне в глаза, и я видела, как он борется с собой, как он хочет подойти ко мне и обнять меня, но боится, что я могу поранить его или себя. В моей голове было пусто — только один голос, который повторял снова и снова: «Он хочет убить тебя. Он враг. Он не любит тебя. Он лжёт». И этот голос звучал так убедительно, что я верила ему.