Книга Друг отца. Его запретная девочка, страница 60 – Харли Напьер

— Вы себе придумали… — шепчу я, и щёки мгновенно заливает жар, будто он видит сквозь меня. Горло сжимается, слова едва пробиваются наружу.

Тепло его тела обволакивает меня, а голос смягчается, превращаясь в гипнотический шёпот, от которого по спине бегут мурашки:

— Возможно. Тогда скажи мне, что больше ничего ко мне не чувствуешь и не хочешь меня. Скажи прямо, Лиза, и я уйду.

Но я молчу. Тело предаёт разум, пульс бьётся в такт его дыханию, и в груди разгорается безумное притяжение — ненавистное, но манящее, как запретный плод. Я ненавижу его за это, но не могу оторвать взгляд от его губ, от напряжённых мышц под рубашкой, которые вырисовываются с каждым движением.

Он не даёт мне времени собраться. Вдруг резко подхватывает меня на руки, и мир рушится, переворачивается с ног на голову. Его плечо под моей ладонью — твёрдое, как сталь, а его сила заставляет моё тело дрожать от смеси страха и возбуждения. Дыхание сбивается, сердце колотится в бешеном ритме, и я чувствую, как его грудь прижимается к моей, передавая жар его тела.

— Поставь меня на место! — кричу я в панике, кулаком бью по его плечу, но удары слабые, потому что пальцы сами вцепляются в него, чтобы не упасть. — Ты подонок! Негодяй! Куда ты меня тащишь?!

Он усмехается, и этот низкий, хриплый звук только раззадоривает его.

— В ЗАГС. На Луну. Хоть на край света, — бросает Марк, и от этого у меня холодеет внутри, но жар между ног усиливается. — Можешь выбирать, детка.

Я бьюсь в его руках, но хватка у него железная, и я чувствую, как моё тело реагирует на эту силу, предавая меня ещё сильнее. Его глаза сверкают, тёмные, как бездна.

— Но знай одно, Лиза: я тебя больше никуда не отпущу. Ты только моя девочка.

И я чувствую, как где-то глубоко, в самом потаённом уголке души, просыпается отклик — горячий, стыдный, неконтролируемый. Моя кожа пылает под его руками, соски твердеют от его близости, и я ненавижу себя за то, что хочу его, несмотря на всё.

Мы вылетаем из кабинета, как ураган, и коридор замирает. Сотрудники таращат глаза, кто-то роняет папку, листы с шелестом разлетаются по полу, кто-то резко отворачивается, будто лучше сделать вид, что ничего не видел.

Но Марка это не останавливает. Его шаги быстрые, уверенные. Так идёт человек, который привык что мир подстраивается под него и никогда не спрашивать чужого разрешения.

— Не твоя я! — мой голос срывается на визг, ладони пылают от ударов. Я колочу его в грудь, в плечо, по рукам, но чем больше я бью, тем крепче он держит. — Никогда не была и не буду! Не трогай меня больше никогда!..

Он даже не вздрагивает. Словно мои удары — не боль, а признание, крик отчаяния, который он слушает молча, упрямо.

Мы вырываемся на улицу, и холодный воздух обрушивается на нас ледяным душем. Дыхание сбивается, щеки обжигает, но легче не становится. Я дёргаюсь, извиваюсь, пытаюсь вырваться, но его руки, словно стальные обручи. С каждым моим движением хватка только крепче.

Силы тают. Крики рвутся сиплым шёпотом. Сердце бьётся так, что кажется еще чуть-чуть и сломает рёбра, но это уже не борьба, а бессилие. В какой-то момент я понимаю — всё. Я выдыхаюсь.

Обессиленно закрываю глаза, падаю ему на руки, позволяю нести. Пусть. Упертый баран!

— Ну что, наоралась? — его голос хриплый, низкий, и в нём нет насмешки. Там раздражённая нежность, почти боль.