Книга Шпионский крючок, страница 46 – Лен Дейтон

— Вот как. А кто же будет заботиться о ней?

— Вы слышали о Вернере Фолькмане?

— О том еврее?

— О мальчике, которого она воспитала.

— Из той еврейской семьи, которую она прятала на верхнем этаже. Да, моя сестра всегда была совершенно сумасшедшей. Я жила в Берлине до 1945 года. И даже мне она ничего не рассказывала! Можете ли вы поверить, что она таила эту историю даже от собственной сестры? Я приходила туда, потому что этот дом частично принадлежит и мне. Значит, тот еврейский мальчик, которого она вырастила, присматривает за ней? — При этом она кивнула.

— Он уже далеко не мальчик, — ответил я.

— Могу себе представить. Так что же ему, собственно, надо?

— Ничего, — сказал я. — Он считает, что в долгу перед Лизл.

— Он предполагает, что ему удастся унаследовать дом. Не так ли? — Она злобно хмыкнула и посмотрела на Глорию. Та, сидя на резном деревянном стуле, заерзала под ее взглядом.

— Нет, насколько мне известно, — решительно возразил я. Наконец дело дошло до подлинной сути нашего визита, ради которой мы и проделали этот длинный путь. Неужели злобная старуха хочет поморочить мне голову перед тем, как решительно отказать? Пока я еще этого не понял. Мои размышления прервало появление дочери, которая принесла чай и яблочный торт с причудливо уложенными дольками фруктов.

— Ингрид печет сама, — сказала старуха, увидев выражение, с которым я смотрел на это кулинарное изделие.

— Восхитительно, — согласился я, не уточняя, что после легкого завтрака в самолете любая еда показалась бы нам восхитительной. Глория тоже одобрительно хмыкнула, и дочь отрезала нам по большому куску.

За чаем я расспрашивал старую хозяйку о жизни в Берлине тех лет. Память у нее оказалась хорошей, отвечала она четко и исчерпывающе, но я слышал лишь привычные слова, которыми люди, жившие в третьем рейхе, предпочитали изъясняться с иностранцами и какими бы то ни было незнакомыми людьми.

Прошло три четверти часа, и я заметил, что Инге Винтер устала. Пора уходить. Старуха вскинулась, она, мол, хотела бы еще посидеть с нами, но дочь, с трудом сдерживаясь, нетерпеливо покачала головой:

— Им необходимо ехать, мама. У них еще и другие дела. — У дочки, чувствовалось, тоже был твердый характер.

— Вы уже где-нибудь устроились? — вежливо спросила Ингрид, протягивая нам верхнюю одежду.

— В большой гостинице недалеко от города, — сказал я.

— Говорят, там очень удобно, — кивнула она.

— Вечером сяду и все запишу, — сообщил я ей. — Если у меня появятся какие-то дополнительные вопросы, я могу позвонить вам?

— У мамы не часто бывают гости, — ответила она, и ее слова вряд ли можно было считать приглашением.

Оказавшись в отеле, мы выяснили, что он явно не похож на «гнездышко для медового месяца», как я обещал Глории. Строение располагалось в самом конце длинной извилистой дороги — выщербленное покрытие и ухабы, свойственные всем дорогам в этом районе, — а за ним тянулась заброшенная каменоломня. Уступая требованиям времени, из каретной сделали гараж, в котором стояли две машины, но при близком рассмотрении оказалось, что это всего лишь два треснувших кузова. На патио красовались две подлинные старинные деревянные бочки из-под вина, отданные под рододендроны и камелии, которые влачили жалкое существование, отчаянно пытаясь выжить. Фасады были отделаны розовой штукатуркой, а полы покрывала выщербленная пластиковая плитка.