Книга Шпионский крючок, страница 26 – Лен Дейтон

— Я уверен, что ты знал его, — мягко настаивал я.

— Умный поймет с полуслова. — Дики вознес палец, словно определяя направление ветра. — Заведи я с тобой разговор в этой комнате о Приттимене, ты бы тут же сменил тему и заговорил о Фрэнке Харрингтоне или о деле Бизета. Не стоит обижаться, старина, но это сущая правда. Подумай, и ты согласишься.

— Не сомневаюсь, что ты прав, Дики.

— Ты должен постараться сконцентрироваться на своих непосредственных проблемах. Ты когда-нибудь занимался йогой? — Дики отодвинул в сторону бумаги, о которых я думал, что он их прочтет.

— Нет, Дики, — признался я.

— В свое время мне довелось вплотную заниматься ею. — Он провел пальцем по листу сверху донизу, словно таким образом усваивал его содержание. — Тренировка мозга: помогает усиливать концентрацию внимания.

— Я тоже займусь, — пообещал я, вытягивая у него из-под руки подписанные бумаги, которые Дики решил не читать, и складывая их в папку.

Когда я встал, Дики, снова не отрывая взгляда от ковра, сказал:

— Умерла кузина моей матери и оставила мне большую львиную шкуру. Вот я и прикидываю, не разложить ли ее здесь.

— Смотреться будет неплохо, — согласился я, оглядывая антикварную мебель и фотографии в рамках на стене за его спиной.

— Дома она лежит в гостиной, но кое-кто из моих приятелей осуждает меня за то, что я потворствую уничтожению диких животных и тому подобное.

— Пусть тебя это не волнует, Дики, — сказал я. — Просто они завидуют.

— Вот это я и втолковываю Дафни, — сказал он. — Да кроме того, зверюга давно мертва. Не могу же я вернуть льва к жизни, верно?

Многие штатские всю жизнь в глубине души лелеют пристрастие к армии. Некоторых очаровывает зрелище мундиров, фанфар и стягов; других откровенно привлекают размеренный распорядок армейской жизни, четко отдаваемые приказы, которые надо исполнять не раздумывая, за что у тебя на столе каждый день будет горячая похлебка. Кое-кому армия представляется в виде вызова, с которым им никогда не приходится сталкиваться в обыденной жизни; другим — тесным мужским союзом, помогающим укрыться от реальности.

Какой из перечисленных аспектов солдатской жизни казался наиболее привлекательным Фрэнку Харрингтону, — или были какие-то совершенно иные, — я так никогда и не смог уяснить. Но Фрэнк не обретается в своем офисе или ухоженном поместье в Грюневальде, которое полагалось берлинскому резиденту, — я знал, что найду его в каком-нибудь блиндаже, где в окружении грязных, измазанных пороховой копотью офицеров он будет предельно счастлив, давая указания, как им следует вести военные действия.

Облаченного в потертый армейский комбинезон с грязными пятнами на локтях и коленях, его доставила в Грюневальд большая армейская машина.

— Извините меня, Бога ради, Фрэнк, — сказал я ему.

— Да я всего лишь играл в солдатики, — со свойственной ему обезоруживающей откровенностью отозвался он. — А Дики сообщил, что это очень срочно. — Вид у него был такой, словно он готов тут же увлечь меня в кабинет.

— Ну, не настолько срочное, чтобы вы не могли переодеться и принять душ, — сказал я, вручая ему послание из Лондона.

Взяв конверт, он поднес его к уху, словно бы предполагая услышать исходящее от него рычание. Фрэнк ухмыльнулся. Иония — оба мы знали Дики.