Онлайн книга «Шпионский крючок»
|
— Я изменился, Берни. — Взявшись управлять гостиницей? — Именно так. Взявшись управлять гостиницей, — ухмыльнулся он каким-то своим потаенным мыслям, продолжая гнать «БМВ» в плотном потоке машин, который характерен для Западного Берлина в эти утренние часы. Калорифер был включен, потому что от низко нависших серых туч, обещавших дождь, тянуло холодом. Пешеходы кутались до ушей. Весна не спешила осчастливить Берлин. Он высадил меня у конторы Фрэнка Харрингтона. Когда-то здесь я начинал отрабатывать свою зарплату. Фрэнк и двое его старших помощников методично вколачивали в меня последние директивы из Лондона. Каждые десять минут у меня то перехватывало дыхание, то вырывалось неприличное выражение, когда я сталкивался с совершенно непрактичными или просто дурацкими замечаниями, поступавшими от одного из комитетов лондонского Центра. Я находился здесь лишь для того, чтобы был человек, на голову которого сыпались бы упреки в адрес полевого отделения, и все понимали, какая мне отведена роль. Так что оставалось лишь улыбаться, пожимать плечами и как-то выкручиваться. Когда наконец эти игры закончились, я смог отказаться от отведенной мне роли, получив гораздо более приятный статус Бернарда Сэмсона, бывшего полевого агента берлинского отделения. Примерно к половине седьмого с делами было покончено. Дождь прекратился, но в воздухе висела водяная пыль. Конторы и офисы опустели, их обитатели высыпали на улицы. Реки сияющих огней отражались в мокром асфальте улиц. Машина доставила меня до гостиницы Лизл Хенних. Стоя под моросящим дождичком, я внимательно пригляделся к фасаду: если даже Вернер и произвел какие-то изменения, с улицы они не были видны. Передо мной тот же самый старый дом, который я знал с детства. И вокруг те же кварталы домов по Ку-Дамм, примыкавшие к Цоо. Они были воздвигнуты для нуворишей на рубеже столетий сообразительными подрядчиками, и лепнина из бородатых богов и грудастых нимф подбиралась по каталогам, ибо все заказчики хотели придать своим особнякам пристойный вид. Некоторые из них сегодня представляли собой гротескное зрелище. Работа советской артиллерии, ковровые бомбардировки англо-американского военно-воздушного флота не лучшим образом сказались на состоянии берлинских зданий. Дом Лизл тоже был в оспинах — щербинах и выбоинах. После войны на нем обновили крышу и застеклили пострадавшие широкие окна верхнего этажа. В последний раз ремонт здесь был лет сорок назад. Я оттянул тяжелую дверь, вошел внутрь и стал подниматься по лестнице. Под ногами лежал новый ковер густого красного цвета, медные дверные ручки блестели так, словно были отлиты из чистого золота. Вдоль маршей лестницы тянулись сверкающие канделябры, и в чистых зеркальных панелях стен многократно отображался мой облик. Еще внизу я услышал звуки пианино. «Обними меня, и моя нежность приникнет к тебе…» — следовал каскад импровизаций. За инструментом сидел Вернер, его вкрадчивую и темпераментную манеру исполнения я узнал бы где угодно. Должно быть, Вернер в состоянии душевного подьема, раз он так играет. «…И нет никого, кроме тебя». Кто-то переместил большое пианино так, что оно стало центром «салона». Я не понял — то ли его выкрасили в белый цвет, то ли приобрели новое. Тут же в комнате появились удобные мягкие кресла коричневой кожи. Вся коллекция памятных снимков Лизл с дарственными надписями берлинских знаменитостей, блиставших много лет назад, обрела новое расположение — один снимок рядом с другим, — покрывая все стены. Кого здесь только не было! Эйнштейн, Фуртвенглер, Штраус, Геббельс, Дитрих, Пискатор, Брехт, и на всех снимках экстравагантные заверения в любви к Лизл или к ее матери — фрау Вислицени, — которая когда-то принимала у себя весь Берлин. |