Книга Призраки старого кладбища, страница 98 – Дария Каравацкая, Эл Моргот, Ася Василевская, и др.

«Опять? Сыночек, опять? Она? Это она?»

Мама жила на Юго-Западе и, игнорируя новые станции метро, я поехал к ней по старинке – на 53-м. Звонить предварительно не стал, после ее двух десятков пропущенных это, наверное, выглядело бы странно.

В универмаге у «Кургана» взял творожных трубочек к чаю. И к дому пошел окольным путем, торгуясь с самим собой за время. Помню, ты учила «съедать маленьких лягушек с утра». Вот только это немаленькая лягушка. Очень даже немаленькая.

Мама мне, конечно, обрадовалась. И радость, и горе, и страх у нее выражаются всегда одинаково – тревожной суетливостью. От плиты к столу, от чайника к холодильнику, в комнату, из комнаты. И еще раз, и опять. Будто я сижу не в старенькой хрущевке на табурете у окна, а на карусели «Вальс» в парке Горького. И меня вот-вот вырвет.

— Я ее видел. – Меня стошнило этими словами, так что даже захоти, я не смог бы их удержать. – Опять.

Будь эти слова чем-то неважным, не означали бы они для нее ничего, она бы удивилась, может быть, переспросила бы «Кого?» и не остановилась бы. Но она остановилась.

— Бабушка твоя еще тогда сказала: она тебя заберет. Даже в Минск за нами поехала. – Мама опустилась на табурет рядом, вмиг утратив свою привычную суетливость. И что она чувствовала в этот момент, о чем она думала, я распознать не смог.

Очень хотелось сразу спросить: «Да кто? Кто она? Кого я видел, когда?» – но я уже начал играть в эту игру. Точно морской бой. Главное – уверенно говорить и надеяться, что «ранил убил». Одно попадание уже было, и я знал, куда бить дальше.

Говорил же, до встречи с тобой я никогда не бывал на кладбищах. В осознанном возрасте.

— В Гольшанах.

Ранил.

Я попытался, как и прежде, задержав дыхание, нырнуть в прорубь воспоминаний, но добился лишь того, что кухня наполнилась мерзким запахом ваты.

— Ты тогда вот также бросился. Плакал, говорил: тетя ее забрала. А тетю больше никто и не видел.

И я ясно представил и старое кладбище в Гольшанах, и «тетю» – с тем самым белым беретом, и ее поцелуй. Даже ракурс выбрал такой – «из-под стола». Ведь ростом я тогда не доставал до гроба. Это, разумеется, была работа скорее моего воображения, чем памяти. Но так же четко, как и все прочее, я увидел, как она опускает в гроб письмо.

— Она принесла письмо.

Ранил.

Крейсер маминого сопротивления начал медленно погружаться под воду. Она долго смотрела на меня, и во взгляде этом ощущалось, какая борьба идет внутри нее. Я уже набрал воздуха, чтобы сказать, что я знаю правду и что она может даже не пытаться все отрицать. Но мама не стала ни возражать, ни отнекиваться.

Она вышла, долго гремела дверцами серванта, а затем вернулась на кухню. С письмом в руках.

Убил.

— Бабушка говорила, сжечь надо, а я не смогла.

Когда я взял письмо, она добавила:

— Только там бессмыслица какая-то. Но, может, потому, что оно не для меня.

Я сдержался, чтобы не прочитать его там же, на кухне, но мигом засобирался домой.

Когда я уже вызвал лифт, мама вышла за мной в тамбур. И я не выдержал, прямо задал вопрос, на который за весь наш разговор так и не нашел ответа.

— Кто она? Кого я вижу, мама?

Она чуть улыбнулась, будто собиралась сказать какую-то глупость. Так и было.

— Бабушка говорит – то Белая Панна, призрак Гольшан. А я думаю, – она перестала улыбаться, – это Смерть за тобой идет, сынок.