Книга Призраки старого кладбища, страница 100 – Дария Каравацкая, Эл Моргот, Ася Василевская, и др.

Век давно уже перевалил за середину и вскоре подойдет к концу. Услышь, что я говорю! Вскоре! Для кого-то целая жизнь. Для меня – срок от одного письма к другому.

Это был конец девятнадцатого века, и, как видишь, к этому моменту она уже осознавала свое бессмертие, что что-то не так.

Девятнадцатый век! А я принял ее за тебя.

Ей, наверное, пришлось уехать из Минска, когда все вокруг постарели, а она нет. И вернуться, лишь когда некому было это замечать. Вероятно, самой ей тогда уже было около восьмидесяти.

Что ж, похоже, моя теория о Белых Паннах Беларуси, единых в ее лице, потерпела крах.

Следующее письмо я читал в Мяделе. Помнишь, в начале года там в костеле обнаружили тайник времен Великой Отечественной? Помимо церковно-приходских записей и частиц мощей святых в нем нашли еще и письмо.

О происхождении его никто не догадывался, и религиозной ценности оно не несло, поэтому письмо было отдано местному музею. Забрать его, разумеется, не вышло, но я переписал фрагмент с выставочной витрины.

Мой траур по тебе все так же бел, как и в день нашей свадьбы. А ты все так же хранишь верность клятве, которую не сумел воплотить в жизни. Почему ты глух к моим мольбам? Или ни одно письмо не дошло до тебя?

Им повезло чуть больше, чем нам, они все-таки успели пожениться.

И она писала ему, я уверен, гораздо чаще, чем я находил письма. Знала ли, что многие из них были отобраны у ее загробных «почтальонов»? Не задумывалась ли, что выбрала слишком архаичный способ? Стала ли в двадцать первом веке отправлять имейлы, в конце концов?

Итак, первым – девятнадцатый век, затем где-то тридцать девятый год, перед началом войны. Гольшанское письмо я поставлю тут – третьим. Вернись глазами выше и перечитай его. Чем больше я узнавал о ней, тем меньшей бессмыслицей оно мне казалось. Ее возлюбленный погиб, но сила его любви к ней была так велика, что даже после его смерти «держала» ее. Сделала бессмертной. По крайней мере, она в это верила.

Письмо, ставшее последним в этой цепочке, нашло меня само. В глухой деревушке по М6. Я ехал попутками Минск – Гродно. И в тот момент, голосуя, брел по трассе. Траурную процессию ни с чем не спутаешь, и ее я заметил издалека. Еще у креста на повороте к какой-то доселе неизвестной мне деревне. Заметил, а спустя мгновение с удивлением обнаружил, что уже иду в хвосте колонны, помогая мужикам нести гроб.

Все было в этот раз как и прежде. И поцелуй в губы, и искра, и опущенное в гроб письмо. Только перед тем, как вновь раствориться клоком утреннего тумана, она вдруг посмотрела на меня – в ее долгом взгляде была печаль, – а затем кивнула, как старому знакомому. И ушла.

А я, я почему-то не стал догонять ее. Ты помнишь, мне не нужна была разгадка. Пока я был в дороге, мне легче было думать, что тебя нет со мной, а не просто – нет.

Никто не спросил, кто я и знал ли покойного. Я подошел к нему вместе со всеми, чуть сжал холодные руки и незаметно и «без драмы», как сказал тогда Валерка, достал письмо. Церемонию достоял до конца. А когда уже отряхивал руки от земли, незнакомый мужик – один из тех, кто нес гроб, спросил:

— Пойдешь?

И последнее письмо, свежее, я читал прямо на лавке в простом деревенском доме, за поминальным столом.

Плакал там же.

Уважив покойника и его родню, я действительно пошел. Перешел М6 на сторону Гродно – Минск и поехал домой.