Книга Академия Слов, страница 30 – Сенни Роверро

Мы и без того говорили тихо, но это он произнёс ещё тише. Сердце в груди сжалось от невольного сочувствия к нему. Даже я, тёмная, не могла не понимать, сколько боли стоит за этими простыми словами. Связка для пробуждённых, если они в связке работают, это всё. Связь между членами связки вырабатывается годами. Абсолютное доверие, безукоризненное взаимопонимание, безусловное принятие друга...

Связка – это порой даже больше, чем семья. В семье бывают ссоры, кровная связь зачастую стоит дешевле пыли под ногами, она не гарант почти ничего... А член твоей связки – это как ты сам, только в другом теле. Вы не одинаковые, нет, но ты ощущаешь его как самого себя, воспринимаешь его почти так же. Потерять хоть одного члена своей связки – всё равно, что утратить часть души. А Эдгар остался единственным из всей своей связки. Страшно представить, как он это пережил. Даже мне, тёмной, прошедшей в приюте огонь и воду в виде борьбы за выживание – дети там ожесточённые, пощады не дают никому, а я и вовсе была изгоем.

— Странно, что дядя мне этого не говорил, – только и смогла сказать я. Да, поддерживать я не умею. Поддержка – это к Тьме, но не к тёмным. Ну или к Свету и светлым. – Он как-то говорил мне о вас. Но ни словом не упомянул, что...

Я не договорила, ибо не знала, что тут вообще можно сказать. А в таких случаях лучше не сорить словами попусту.

— Может, боялся, что вы начнёте винить меня, – краем глаза я заметила, что он как-то скованно пожал плечами, словно я грозилась его по меньшей мере ударить.

Винить?

— За что? – искренне удивилась я, даже, как ни странно, не успев привычно тщательно продумать и проанализировать вопрос.

И тут же поняла. Ну... Не поняла, а вспомнила то, о чём писалось в нескольких книгах по психологии, которых я в своё время прочитала десятки. «Синдром выжившего», когда винишь себя за то, что ты пережил трагедию, а кто-то нет, видимо, не обошёл Эдгара стороной и мучает даже спустя столько лет. И да, бывают случаи, когда родственники погибших начинают иррационально винить их выживших друзей, возлюбленных и так далее, если тем удалось пережить беду. Это было одной из тех вещей, которые я не могла не просто понять в людях, но даже толком осознать и принять – настолько это было не логично. Но да, пожалуй, дядя мог опасаться, что подобное проявится у меня. Или... Или он сам мог против воли в чем-то винить светлого и потому ни разу за все эти годы до острой необходимости не упоминать его, чтобы невольно не внушить мне то же отношение к Эдгару – ведь в детстве и подростковом возрасте он был в моих глазах не просто авторитетом, а непогрешимым авторитетом, почти идеалом. Это сейчас я этим уже давно переболела, а в те времена, когда при любом удобном случае доставала его расспросами о родителях...

— Я выжил в той передряге, – с деланным равнодушием ответил Эдгар. Я чувствовала, что он наблюдает за мной, но продолжала смотреть лишь на могилу. Почему-то на него сейчас посмотреть было очень сложно. Так и стояли – выросший ребёнок, почти не знавший в своей жизни родительской любви, и взрослый, утративший две трети самого себя. Сложно сказать, чья трагедия страшнее... Наверное, ничья. – А они – нет.

Я чувствовала – он действительно ждёт, что я буду обвинять его так же, как он винил самого себя. И это ожидание причиняло ему боль.