Книга Сберечь тебя. Бессмертие для Дракона, страница 17 – Арина Рекк

На острове мы ели грубо выпиленными из дерева ложками, и вилка лежит в руке как нечто инородное, непривычное. Но чем дольше я смотрю на зажатый в руке прибор, тем отчетливее понимаю, что не чуждо, просто немного забыто. Цепляю первый кусок, особенно отчетливо чувствуя прожитые в рабстве годы. Они резонируют с всплывающими из далекого прошлого ощущениями, расшатывая нервы и едва обретенное душевное равновесие. Снова спешу отвлечься, отправляю мясо в рот и закрываю глаза, едва успев сдержать стон от божественного вкуса тающего на языке мяса. Жую тщательно, бесконечно жалея, что придется проглотить. Но тут же накалываю на вилку новую порцию, не забыв про мягкий, напоминающий варенную картошку, квадратик овоща. А потом еще порция, и еще, и едва успеваю глотать.

— Не торопись. Там еще есть.

Замираю. Киваю. Уговариваю себя остановиться и есть с б о льшим достоинством, жую нарочито медленно в попытке если уж не набить пузо до отвала, то хотя бы растянуть удовольствие от поглощения еды. Так стараюсь, что в какой-то момент слышу собственное сопение. Обреченно прикрываюсь ладонью, стараясь, чтобы движение получилось как можно более ненавязчивым, но на Ринара не смотрю, чтобы не напороться на насмешку в зеленых глазах. И хотя меня снова швыряет в другую крайность и я совсем не чувствую себя несчастной, я не могу допустить найти в глазах накормившего меня человека жалость. Чужая жалость имеет свойство вскрывать затягивающиеся нарывы. Я не люблю страдать. А страдать в такие редкие минуты спокойствия и умиротворения как сейчас не люблю вдвойне.

Доев последний кусок, с трудом перебарываю порыв облизать тарелку. Я больше не в плену, нужно приучать себя быть нормальной — лишнее внимание в чужом мире мне не нужно. Вытираю рот тыльной стороной ладони, и только тогда отдираю взгляд от стола. Я была так поглощена содержимым собственной тарелки, что не заметила как Ринар доел. Интересно как долго он сидит вот так, упершись локтем в стол, а кулаком в висок и задумчиво меня рассматривая?

— Откуда же ты взялся? — озвучивает вопрос, который невербально транслирует всем своим видом.

Пожимаю плечами и отворачиваюсь. Я еще не знаю, что собрался делать со мной этот тип, чтобы понять, как много могу ему рассказать, поэтому для начала дам ему сделать собственные выводы. И если мне повезет, узнаю о нем немного больше.

— Появился среди ночи, — продолжает он неспеша. — Да еще и не один. Куда делась твоя спутница?

Вскидываю на него взгляд. Откуда он знает про старуху?

— Судя по тому, что рядом с тобой ее не было, она внизу.

Пристально вглядываюсь в зеленые глаза. Кто же сидит передо мной, если его не смущает, что кормит и одевает он убийцу?

Я впервые внимательно разглядываю мужчину. Волосы темные, но не черные, глаза то ли карие, то ли зеленые, опушенные густыми ресницами, нос с небольшой горбинкой, четко очерченные, жесткие на вид губы. Волосы длинной в пару сантиметров в легком беспорядке, но не в том, которого часами добиваются, крутясь перед зеркалом — его пряди торчат в разные стороны, будто владелец вообще не заморачивается даже с их расчесыванием. Из одежды такая же как на мне льняная рубашка и простые штаны. Да и логично, что одежду мне он предложил свою. Но вот в отличии от моей, которая одевалась через голову и не имела фурнитуры, его могла похвастаться наличием витых шнурков, которые должны были стягивать горловину до середины грудной клетки, но справлялись с задачей неохотно — нити лениво провисали, обнажая мощную загорелую грудь. Длинные свободные рукава перехвачены манжетами, которые, в отличии от шнурков, не отлынивали от прямых обязанностей и плотно обхватывали запястья. За годы в заточении я научилась разбираться в людях, и образ этого человека… положителен. Мужчина ухожен, но не самовлюблен. Спокоен, уравновешен и последователен. Не требует ответов, хотя задает вопросы. Относится к моему молчанию как к чему-то не стоящему внимания. Будто ответы и не важны, хотя в его глазах противоречиво светится искреннее и неприкрытое любопытство.