Книга Алсу и Человек в черном, страница 38 – Сания Шавалиева

— Алсу, — позвал Янотаки.

Как собака, бросилась на голос. Примерно в пятидесяти шагах увидела отца. Он сидел, прислонившись затылком к березе. Заметив, что он смотрит на неё характерным рассеянным взглядом человека, который не слышит, окликнула. Примерно на третьем «пап», он встрепенулся, долго, внимательно и равнодушно разглядывал ее лицо, словно выискивал ошибки в школьном сочинении, потом с отчаянной тоской и болью посмотрел на дочь.

— Плечо. — Пытаясь хоть как-то улыбнуться, растянул губы. — Ты не помнишь главного героя в фильме «Протест»?

— Не поняла, — искренне призналась Алсу. Она уже откупорила бутылку и поднесла к губам отца. — Пей.

— Не, — отвернулся он. — Лей на плечо.

— Уверен?

— Да… — с тоскливым отчаянием произнёс он. — У меня, кажется, ключица сломана.

К счастью, снадобье сработало и наружно. Через пару минут мучительное жжение пропало, оставив лишь ноющую, тянущуюся, как эскалатор, боль. Отец то проваливался в сырое потное забытьё, то выныривал обратно. При этом постоянно бредил про киноактеров, телефонных мошенников, падение котировок на торговых площадках, — из него выплескивался весь мусор знаний из новостного потока соцсетей.

Алсу с Янотаки терпеливо ждали.

На вершине сосны заколотил дятел.

— Сколько мне осталось жить? — спросил в вышину Янотаки.

Дятел замолк.

— Дятлы не слышат, Ёкки, — улыбнулась Алсу.

— Это хорошо, а то я испугался, что мне конец, — кивнул Янотаки.

Среди кроны замелькала красная точка, дятел перелетал с дерева на дерево, вниз головой скользил по стволу, суетливо обходил основания веток и вдруг пропал. Видимо, там было дупло, скрытое болотной хвоей.

Приходилось быть терпеливыми. Алсу уже насладилась видами природы, словно созданными гениальным художником. Здесь все идеально, даже лучше: к четким ровным линиям и гармонии цвета добавлялся великолепный хвойный воздух. И вдруг в этом оазисе появились три чужеродных слова «там его следы». Они словно высыпались из общего потока отцовского бреда. Стал повторять их с разной интонацией.

— Пап, — затрясла Алсу отца за плечи, словно попыталась сорвать с него проржавевшую решетку бреда.

Наконец глаза отца вспыхнули. Он очнулся, глубоко вздохнул.

— Я говорю, что нашел следы стрелявшего. Они принадлежат не Роману. У него лапища сорок пятого размера, а эти как минимум — тридцать седьмого. Скорее, это подросток. — Андрей показал на выживший пятачок снега — а на нем след с полосками, полукругами рисунка — почти растаявший, с пугливыми границами. Алсу сравнила со своим, так и есть — чуть меньше её тридцать восьмого. В округе нашли еще пяток отпечатков. А более ничего, только чистота, непролазные кусты, бурьян, сухостой, опавшая листва с уснувшей внутри фауной.

Андрею вдруг жутко захотелось есть. Невдалеке увидел сыроежку, торопливо выдрал из земли, со шляпки снял струпья листвы, долго вытряхивал муравья. Муравей словно прилип к склизкой поверхности и отпадать не собирался. Прости, друг, подумал Андрей и сьел гриб вместе с муравьем.

Снадобье действовало. Наконец-то у Андрея появились силы подняться. Сначала сантиметр за сантиметром цеплялся за ствол, затем разогнул спину, встал на ноги. Плечи стали послушными, о переломе напоминала лишь цепь покалываний.