Книга Сто мелодий из бутылки, страница 50 – Сания Шавалиева

Ася зашла во двор дяди Гены. Людей – никого, только куры шастают. На веранде в чёрный экран пялилась белая курица, увидев Асю, шуганулась.

— Каттана! – напугала Ася тишину. – Есть охота.

Откусила персик, вкуснота брызнула по подбородку. Передёрнуло от отвращения, когда на языке ощутила бархат шершавой кожицы. Родители словно сдали её на попечение этому дому и вычеркнули присмотр за дочерью из списка своих важных дел.

— Гульчачак-опа! – потянула со стола лепёшку.

Курицы не только её поклевали, но и нагадили. И вообще, кто их выпустил? А ну кыш-кыш-кыш! Кыш на место! Нечего тут бегать! Схитрила. Поманила чашкой воды. Разгоношились, раскудахтались. Ходили за Асей по загону, тюкались в сандалии, а она осторожно переступала, оставляя в кормушках опавшие груши, яблоки. Когда закрыла решётчатую дверь загона, во двор зашёл человек – одет странно, во всё белое, на голове туба, вышитая золотыми нитями. Просил передать дяде Гене, чтобы не опаздывал на похороны.

Пришёл Радик и стал надсмехаться, дразнить Асю, что она собирала милостыню на углу. Стыдил, что опозорила отца, грозился всем рассказать и довёл до того, что она осознала, стыдливо расплакалась и придумала кольцо спрятать. Долго искала потайное место: находила в доме под кроватью, во дворе под топчаном, за лавкой в бане, потом возвращалась, перепрятывала и наконец закопала в углу куриного загона.

Ближе к вечеру все собрались. Уставшие, притихшие. Гульчачак иногда ходила на кухню, ставила чайник на плиту. Сидели скорбно, в основном молчали. Мама пила чай с конфетами, предварительно очищала салфеткой от червяков и мушек, отец похрапывал, полусидя на круглых подушках. Вздрагивал, когда к нему обращались, невпопад отвечал, тут же под недовольное журчание жены вновь откидывался на разноцветные валики. Недалеко в большом тазу тётя Ляля стирала бельё. Рядом носились сыновья, из пистолетов пускали мыльные пузыри.

— Хватит уж, – кричала им тётя Ляля, ласково шлёпала мокрой тряпкой. – Вот тебе! Вот! И тебе вот.

У неё хорошее настроение, похороны соседки прошли мимо, задели только рассказом. По обычаю хоронили быстро. Утром умерла, до захода солнца закопали, словно посадили новый урожай.

Дверь ворот открылась, зашёл Сухроб, и все поняли, что у него серьёзный разговор. Вырядился в чёрный шерстяной костюм, купленный ещё на свадьбу, белую нейлоновую рубашку с галстуком. Нервно тянул шею, дёргал плечами, словно пытался удобно устроиться в непривычной обстановке. Костюм стал великоват, топорщился мятыми складками. Стоял, вздыхал, переминался с ноги на ногу. Гульчачак при виде гостя покраснела, отвела от него взгляд, то ли боялась, то ли стыдилась. Все остальные смотрели с интересом.

— Заходи, уважаемый, – позвал дядя Гена соседа. – Помянем твою жену.

Гульчачак вздрогнула: ей послышалось «поменяем твою жену».

Позади Сухроба пугливо выстроилось его маленькое королевство – от старшего Карима вниз по росту, возрасту, иерархии. В сандалиях только Карим, остальные босиком, самый мелкий щурился больными глазами, исподтишка хулиганил, большим пальцем ноги давил опавшую вишню, виноград, начинал охоту на муравья. Получив каримовский подзатыльник, успокоился.

— Сейчас вылетит птичка, – весело оглядел выстроившуюся шеренгу дядя Гена, потянулся за пиалой.