Книга Сто мелодий из бутылки, страница 48 – Сания Шавалиева

— Не, я в дороге только батончиками заправляюсь. Безопасно.

— Давайте на Верхнюю Губаху, а потом в Новый город вернёмся, – тускло согласилась Ася, положила сумку обратно на сиденье.

За окном увидела чистенькое здание из силикатного кирпича. Уже давно, когда они переехали из Верхней Губахи в Новый город, роддом перепрофилировали в городскую больницу, но Ася до сих с этим не смирилась.

— Это роддом, где я родилась, – запоздало показала Ася на здание.

И не заметила никакой реакции, всем было наплевать.

Дорога свернула налево – к гаражам АТП, направо – на Верхнюю Губаху, позади остался утёс со страшилками. Расстояния, длинные в детстве, сейчас сократились до стенографической скорописи. Конечно, этому способствовала хорошая асфальтовая дорога. Раньше по весне она раскисала, как тесто из муки без клейковины. В густой грязи машины едва ворочали колёсами. Тут и там гнездились дорожники, неторопливо перебирали брусчатку, которой мостились дороги. Как правило, весна выдавалась поздней, хмурой. Только к июню все оттаивало, да и то не везде. Изголодавшиеся по солнцу, люди бросали подстилки на холодную траву, кожей терпеливо вбирали слабые лучи солнца. А рядом, за кустами таился вечный – с ледяной грязной коркой – снег. Всем в радость. Некоторым везло, сгорали до одури. Появлялась возможность предъявить бело-красную границу загара. Напропалую врали, что с югов. А как же! Всё как у людей: авропа, мать твою! И ничего, что потом дня три не спали, тело пузырилось волдырями, через неделю кожа сходила пластами, вместе с майками. На просвет эта кожа была дырчатая, серая, прозрачная. Её сдирали чешуйками, рваными слойками, скатывали в шарики, складывали в горки…

Мелькнула Крестовая гора, незнакомый длинный металлический забор, поворот к коксохиму, а вот и сам завод: река, уголь, рельсы, вагоны, труба с факелом, отремонтированные корпуса, островки зелени.

От упарки кокса в небо густым белым шаром пошёл сброс пара. Красиво, страшно и жарко: внутри, наверное, не меньше тысячи градусов.

У развилки под горнолыжным спуском Юрий притормозил. Дорога раздваивалась: одна вела в обход по мосту, вторая – напрямик, вдоль берега Косьвы, через деревню. «А как называется деревня? – думала Ася. – Бог мой! Забыла! И спросить-то некого».

Да, название забыла, а саму дорогу – нет. Эта старая заброшенная дорога известна Асе, может быть, как ни одна другая в мире. Хоженая-перехоженая в любое время года. Каждый спуск, косогор отложился в памяти, как заученные стихи Пушкина. По запаху определяла коксохим или баню, по звуку – автомобильную дорогу или шахтёрский перекат над рекой, по тросам которого круглосуточно челночили навесные вагонетки. От шахты к железной дороге гружённые углем вагонетки натужно скрипели: «чирк-чирк-чирк», кряхтели: «уф-уф-уф», возвращались с пустой болтовнёй: «устали-устали-устали».

Пискнул телефон, Юрию пришло сообщение. Он быстро вышел из машины, словно боялся, что кто-то его остановит. Курил и разговаривал по телефону.

— Дядь Ген, помидорку будешь?

— Давай уж. – Он оглянулся, терпеливо дождался, когда Ася выгребла из сумки пакет, из пакета пакет, из последнего пакета – вспотевший овощ. Откусил, сморщился, сначала хотел вернуть Асе, затем выбросил в окно. – Сплошная химия, как вы это едите?