Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 39 – Таисия Шатская

— Вы не слушаете, — сказал он однажды, и в уголке его рта дёрнулась едва заметная улыбка.

— Слушаю, — возразила Лиза и тут же сбилась, не помня, о чём он спрашивал.

Верский откинулся на спинку кресла и покачал головой, но без обычной своей насмешки.

— Я говорю, что вас обучили хорошо, но неровно. В артефакторике вы сильны, а в теории прогноза плаваете, как щенок в проруби. Это поправимо, если не спорить со мной через каждое слово.

— Я не спорю, — сказала Лиза.

— Спорите, — он наклонился вперёд и взял с блюдца кусочек сахара, повертел в пальцах. — Вам не хватает терпения дослушать до конца. Вы хватаете первое, что похоже на вывод, и несётесь с ним, как с добычей.

Лиза хотела возразить — и осеклась, потому что он был прав. От этого стало досадно и почему-то приятно разом: он замечал её, вникал в то, как она думает, и не отмахивался. Она опустила глаза к чашке и почувствовала, как краска заливает щёки.

Несколько раз ей казалось, что ещё чуть-чуть — и он поцелует её. Это случалось всегда неожиданно, на полуфразе. Он замолкал, склонял голову чуть ниже, чем следовало, и смотрел на неё так, что у Лизы пересыхало во рту. Она замирала, не зная, куда деть взгляд, и всё её тело натягивалось, как струна. Но Верский всякий раз отступал: отводил глаза, поправлял манжету, отодвигал чашку — и снова становился безупречно вежлив, как человек, который никогда не переступает черты и не даёт переступить ей.

— Вам, княжна, пора одеваться к вечерне, — говорил он ровно, хотя минуту назад между ними висело то самое, что не называлось словом.

И Лиза уходила, злясь на него, на себя, на эту неуловимую границу, которую он держал с каким-то оскорбительным спокойствием. А потом лежала ночами без сна и думала о его руках — как он вертел сахар, как поправлял перо, как однажды, помогая ей сойти с кареты, сжал её пальцы на секунду дольше, чем требовало приличие. Думала до тех пор, пока внизу живота не начинало тянуть, пока не приходилось переворачиваться на бок и дышать глубоко, считая до десяти.

Потом он начал сниться ей.

Сначала — обрывками: его голос, тёмная комната, его ладонь на её затылке. Потом сны стали гуще. В одном из них он целовал её — долго, горячо, прижимая к себе так, что сквозь ткань платья она чувствовала его тело, — и Лиза отвечала ему, запуская пальцы в его волосы, слыша собственный сдавленный стон. Просыпалась она в жару, с колотящимся сердцем и такой пустотой внизу, что было стыдно взглянуть на себя в зеркало.

Анонимные записки не прекращались. Их подсовывали под дверь, подкладывали в молитвенник, одна была приколота к подушке, как булавкой. Все они говорили одно: «Остерегайтесь Верского», «Не выходите за него», «Он убьёт и вас». Иногда Лизу останавливали на улице незнакомцы — то пожилая дама в трауре, то какая-то юркая девица, то чумазый мальчишка — и роняли странные фразы:

— Бедняжка, идёте за такого…

— Ваша судьба, сударыня, оплакана заранее.

— Спросили бы, княжна, отчего это мужики в вашем семействе так мрут.

Лиза вздрагивала, оглядывалась, но лица исчезали. Она не рассказывала об этом Верскому. Какая-то часть её по-прежнему ждала: вдруг эти голоса знают то, чего не знает она. И в то же время всё в ней противилось — ведь каждый вечер она видела Лавра, и он был ровен, терпелив, внимателен. Но ведь так мог вести себя и настоящий, опасный, предусмотрительный враг.