Онлайн книга «Пепел золотой птицы»
|
Далее текст определенно имелся – но был залит чернилами, уже засохшими. И едва ли это произошло случайно! Нетронутой оказалась лишь приписка в конце, сделанная той же рукой и теми же фиолетовыми чернилами. «Все ради вас, сынки, ради семьи и обеих племянниц», – заканчивал Игнат Громов. Но что именно попытались скрыть и зачем – так и оставалось непонятным. К счастью, Кирилл Андреевич с такими проблемами справляться научился еще во время гимназистской своей поры, ибо уже тогда обладал на редкость пытливым и изобретательным умом. Он обернулся и нашел взглядом с интересом наблюдавшую за ним Соболеву. — Александра Васильевна, у вас не найдется ли кольца, серег или любого другого украшения с янтарем? — Нет, к сожалению… – всерьез расстроилась та. Но вдруг сообразила: – может, у Натальи Яковлевны что-то есть? Вы нам поможете, Филипп Николаевич? — Едва ли… Наталья мало носила украшений… Снова не слишком-то охотно, но Виноградов, конечно, разрешил поискать в шкатулке жены. О чудо, но янтарный кулон, вполне подходящий Воробьеву, там действительно имелся. Поднеся лист с запиской к лампе, выкрутив ее на всю мощность, Кирилл Андреевич воспользовался желтым на просвет камнем, как светофильтром для фиолетовых чернил. Контрастность текста под пятном была совсем небольшая. И все же залитое чернилами окончание фразы теперь вполне можно было прочесть. «Из-за той моей лжи мне и пришлось на уговоры племянницы поддаться да сделать все, как она велела». Кирилл Андреевич вслух зачитал текст и вопросительно посмотрел на Виноградова. Тот был растерян совершенно. Такого от своей жены даже он, пожалуй, не ожидал. * * * Вскорости после обнаружения записки Игната Громова в гостиницу явились оба его сына: старший, Петр Игнатьевич, и младший, Алексей Игнатьевич – тот самый, с которым Воробьев мысленно давно уж был знаком. Которого, казалось, знал, как облупленного, и с которым успел насмерть рассориться – тоже мысленно, правда. Хотя всего пару часов спустя уже и не только мысленно… Разумеется, первым и очевидным его вопросом к сыновьям покойного был – написана ли предсмертная записка рукой их отца? — Право, я плохо знаю его почерк… батюшка никогда не писал мне в Сорбонну… – ушел от ответа младший. Чем тотчас вызвал волну подозрений у всякого здравомыслящего человека, в том числе и у Воробьева. Старший сын тоже ответил неопределенно. Сперва прочел весь текст – въедливо, внимательно, не один и не два раза. А потом ответил, тщательно выбирая слова: — Да… кажется, это написал наш отец. — Кажется? Вы не уверены? – прищурился Воробьев. – Если не уверены, то так и скажите, незачем юлить! — Кирилл Андреевич, я прошу вас, имейте сострадание… – несмело попросила его Саша. – Их батюшка только что погиб при самых ужасных обстоятельствах… — Не погиб, а покончил с собой! Застрелив перед этим другого человека – и ничуть в том не раскаиваясь! – жестко ответил ей Воробьев. Даже слишком жестко – будто и она в чем-то виновата. Младший Громов, делая вид, что не может слушать, отошел, отвернулся к стене, сжал голову руками. Саша, с упреком глянув на Воробьева, отошла тоже, тронула Громова за плечо и ласково с ним заговорила. Жалела, видимо. — Наш отец не мог этого сделать… – глухо отозвался младший Громов. – Это все какая-то скверная ошибка… Петр, ты уверен, что это рука отца? |