Книга Несбывшаяся жизнь. Книга 1, страница 126 – Мария Метлицкая

— Я понял, – перебил ее он и остановился, – ты пожалела.

Остановилась и Лиза.

Он смотрел на нее, и она, не выдержав его взгляда, опустила глаза.

— Да ни о чем я не пожалела! – в сердцах ответила Лиза – Просто подумай! Подумай, что я права, вот и все!

— А я не хочу, – усмехнулся он и с силой притянул ее к себе. – Не хочу, понимаешь?

У нее перехватило дыхание.

Он целовал ее, а у нее мелькали мысли: «Да и черт с ним! Черт со всем этим! Нам хорошо, и на все наплевать! В конце концов, у нас так мало времени, всего-то пять дней! И почему я должна отказываться от того, что мне нравится?»

Эти пять дней они не расставались. Река, лес, прогулки по городку. Лиза понимала, что влюбилась, а про него и говорить нечего: Лешка смотрел на нее с такой нежностью и любовью, что ей становилось неловко.

До рассвета она не спала. А если не думать о том, что будет дальше, и жить одним днем? Оказалось, она не умеет.

Домашние вопросов не задавали, но смотрели внимательно, и, как ей казалось, осуждающе.

Лешка отвез их на вокзал. Прощаться при всех было неловко, и простились смущенно, скомканно, суетливо распихивая вещи, коих набралось немало. Бесконечные банки с соленьями, грибами, вареньем… Соленая и вяленая рыба, запах которой просачивался сквозь десятки слоев газет, в которые она была завернута.

Автобус тронулся. Лиза смотрела, как отдаляется машущая Люсинда – и красивый, ставший родным городок с крутым обрывистым берегом. Позади оставалась серебристая река, и темный еловый лес, и прозрачная березовая роща, и поле с голубыми цветами. И Лешка с его нежными и чуткими руками, с его горячими, нетерпеливыми губами и словами, которых Лиза не слышала раньше… Все уплывало, как не было.

Москва закрутила делами и хлопотами, и грусть постепенно прошла, потому что грустить было некогда. Началась привычная жизнь – работа, магазины, снова работа, но ощущение той свободы и радости осталось с Лизой навсегда.

Детский сад был за городом, и Анюта пропадала во дворе. Компашка была небольшой, но вполне отпетой. Лиза нервничала: кто знает, что у этих детей в головах? Да и за дочь свою резвую была не очень спокойна, звонила с работы, торопилась домой.

— Ну что ты хочешь, – вздыхала Мария, – всех приличных увезли из города. Остались те, кого не на что вывезти или чьим родителям все равно, болтаются во дворе, и ладно. Ключи на шнурке, обед на плите – так все растут, Лиза, все советские дети.

«Тебе-то откуда знать,– думала Лиза.– Тоже мне, Сухомлинский!^[5]»

— Но я на посту, – тут же добавляла Мария, видя расстроенное лицо дочери. – В окне или на лавочке у подъезда. Весь двор как на ладони, не нервничай.

Конечно, Мария следила, но Лизе все равно было неспокойно. Знала, что та днем может прикорнуть или пройтись по магазинам. А если что-то выкинули, что-то дают? Значит, надо встать в очередь, а это на пару часов. И сколько раз Лиза ни брала честное слово с дочки, что та ни за что на свете не уйдет со двора, сколько ни слышала клятв и заверений… Она понимала, что однажды Анюту уговорят, пристыдят, назовут курицей и маминой дочкой. Убедят, что все – ха-ха! – все шляются и по Кировской, и по переулкам, и по бульвару, и на прудах бывают запросто, даже до Садового добегают!

Анюта изо всех сил держалась, все-таки слово, данное маме и бабушке, что-то да стоило. Но каждый день чувствовала, что удержать это самое честное слово ей все труднее.