Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 31 – Ирина Савицкая

— Вер, — выдохнул он, и это одно слово, хриплое, с болью, стоило ему не меньше усилий, чем три дня назад, когда он пытался спросить, что с ней сделал Савва.

— Я здесь, Кость, — сказала она, опускаясь на колени перед креслом и беря его холодные, тонкие пальцы в свои. Ногти на его руках были синими, почти фиолетовыми — сердце работало плохо, кислорода не хватало, и она знала, что надо бы сказать врачам, попросить скорректировать лечение, но сейчас она не могла думать ни о чём, кроме его глаз, которые впивались в неё, как в спасательный круг.

— Он тебя… — начал Костя и не смог закончить, потому что слова застревали в горле, и из него вырвался только сиплый, надрывный звук, похожий на тот, что издают тяжелобольные, когда пытаются плакать, но слёзы уже не идут.

— Он меня не убил, — перебила Вера, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала, почти жестоко, но она знала, что жалость сейчас только навредит, что брату нужна не его слабость, а её сила. — Слушай меня внимательно, Костя. То, что случилось с тобой, та авария — это не твоя вина. Её подстроили. Нам подставили. Я знаю, кто это сделал, и я знаю, почему.

Костя замер, и в его глазах, расширенных, с безумным блеском, она увидела сначала непонимание, потом страх, а потом — дикую, почти животную надежду, которая страшнее отчаяния, потому что отчаяние уже не обманет, а надежда может убить во второй раз. Он прошептал, и это слово далось ему с кровью, с хрипом, но он его вытолкнул:

— Кто?

— Человек, которого мы достанем, — ответила Вера, и она не врала, потому что верила в это всем сердцем, которое ещё недавно готово было разорваться от ужаса. — Я обещаю тебе. Но сейчас ты должен держаться. Есть, пить, делать упражнения, которые тебе назначили. Потому что когда всё закончится, я заберу тебя отсюда, и мы уедем далеко-далеко, к морю, туда, где тепло, где солнце светит каждый день, и никто нас не найдёт.

Костя заплакал — беззвучно, как маленький ребёнок, которого обидели во дворе, и эти слёзы, тихие, почти незаметные, были страшнее любого крика. Вера обняла его, прижала к себе его худые, выпирающие лопатки, его острые плечи, и чувствовала, как он дрожит, как бьётся его сердце — неровно, с перебоями, — и молилась всем богам, которых не знала, только чтобы он выдержал.

— Костя, я люблю тебя, — сказала она в его макушку. — Ты понял? Я люблю тебя. И я никогда тебя не брошу.

Он кивнул в её плечо, и его дыхание, тёплое и влажное, пропитало ткань свитера. Потом он отстранился, посмотрел на дверь, которая осталась полуоткрытой, и спросил одними губами, почти без звука:

— Он… тот, с кем ты… он здесь?

— В машине, — ответила Вера, и ей стало неловко от того, как легко это признание выскользнуло из её рта.

— Он тебя не отпустит, — прошептал Костя, и в его голосе, слабом, ломком, прозвучала такая уверенность, будто он знал этого человека всю жизнь. — Я знаю таких. Они не отпускают.

— А я и не хочу, чтобы отпускал, — сказала Вера, и эти слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать, и она сама испугалась того, что сказала, потому что в этой фразе была правда, которую она прятала даже от себя. — Пока не закончим дело, — добавила она, но это прозвучало как оправдание, слабое и неубедительное.

Она поцеловала брата в лоб, сухими, горячими губами, встала и, не оглядываясь, вышла из палаты. На пороге она столкнулась с Бабой Зиной — старуха несла поднос с завтраком, на котором дымилась каша, парил чай и лежало нарезанное дольками яблоко, и остановилась, глядя на Веру долгим, цепким взглядом, который, казалось, видел не только лицо, но и то, что под кожей.