Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 29 – Ирина Савицкая

— Войди, — сказал он, не оборачиваясь, и голос его, усиленный влажной акустикой ванной, прозвучал глухо, но без обычной стальной нотки, скорее как приглашение, чем как приказ.

Она вошла и, не дожидаясь повторного слова, сняла футболку — ту самую, его, чёрную и мягкую, в которой спала уже третью ночь, — и отбросила её на стиральную машину, стоявшую у двери. Залезла под душ следом за ним, и вода оказалась горячей, почти обжигающей, такой, что на коже сразу выступили красные пятна, но ей почему-то не хотелось ни отодвинуться, ни попросить сделать прохладнее, потому что это жжение напоминало о том, что она всё ещё жива и что он рядом. Савва молча взял флакон с гелем с полки, намылил мочалку — грубую, почти абразивную, какую обычно используют в армии или в тюрьме, — и начал мыть её спину, двигая рукой медленно, старательно, хотя эти движения были скорее неуклюжими, чем нежными.

— Ты делаешь это со всеми? — спросила Вера, уткнувшись лбом в прохладную кафельную плитку, потому что смотреть на него сейчас, когда он стоял за её спиной и водил мочалкой по её лопаткам, было почему-то стыднее, чем лежать под ним в гараже.

— Нет, — ответил он, и его голос прозвучал ровно, будто речь шла о погоде или о том, что сегодня на завтрак. — Только с теми, кого собираюсь убить.

— Шутишь? — спросила она, и в её голосе не было страха, только усталое любопытство, потому что за последние дни она перестала удивляться его странным шуткам, в которых всегда была только половина шутки, а вторая половина — правда.

— Нет, — сказал он и провел мочалкой ниже, по её ягодицам, и это движение было таким же деловитым, как и предыдущие, без намёка на похоть, просто частью ритуала. — Но сегодня я не буду тебя убивать. Сегодня мы едем к твоему брату. Вместе.

Вера резко обернулась, едва не поскользнувшись на мокром полу, и вода хлестнула ей в лицо, заливая глаза, но она успела заметить его лицо — спокойное, без тени улыбки или злорадства, просто деловое. Она протерла глаза и спросила, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Зачем?

— Чтобы он увидел, что ты жива, — ответил Савва, выключая воду и беря с вешалки большое махровое полотенце. — Что ты не сломана. Что ты улыбаешься.

— Я не улыбаюсь, — возразила она, но он уже начал вытирать её, оборачивая полотенцем сначала плечи, потом спину, потом грудь, и эта забота была такой неожиданной, что у неё перехватило дыхание.

— А ты улыбнись, — сказал он, и его голос вдруг стал мягче, как будто он не приказывал, а просил о чём-то очень личном, о чём не принято говорить вслух. — Ради него.

Она посмотрела в его серые глаза, в которых сейчас не было ни игры, ни притворства, только усталое спокойствие человека, который давно перестал ждать от жизни подарков, и поняла, что он прав: Костя должен увидеть, что она держится, даже если внутри всё горит, даже если каждую ночь она проваливается в чёрную пустоту и не знает, как из неё выбраться.

— Хорошо, — кивнула Вера, и это согласие далось ей легче, чем она думала. — Но ты будешь сидеть в машине. Не пугай его.

— Договорились, — сказал Савва, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на уважение, хотя она не была уверена, что этот человек вообще способен уважать кого-то, кроме себя.

Он вытер её сам — полотенцем, большим, махровым, пахнущим тем же можжевельником, что и гель, — и запах его теперь был и на ней, и она чувствовала этот запах на своей коже, на волосах, на губах, и это было странно — быть пропитанной чужим запахом, как будто её собственная личность растворялась в нём, как сахар в горячем чае. Потом он сказал: