Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 13 – Ирина Савицкая

— И что же? — спросил Савва, и он тоже встал, нависая над ней на целую голову, закрывая свет торшера своей широкой спиной.

Вера сделала шаг вперёд, почти вплотную к нему, и посмотрела снизу вверх — не вызывающе, не дерзко, а так, как смотрят на человека, которого уже не боятся, потому что бояться уже нечего.

— Перестану тебя чувствовать, — сказала она. — Стану куклой. Буду лежать под тобой, как доска, и смотреть в потолок пустыми глазами. Ты будешь кончать в пустоту, Савва, потому что меня там не будет. Только тело. Твоя ночная гостья, которую ты заказал, но которая уже ушла, не заплатив. Понял?

Она не дрожала. Она не плакала. Она просто стояла и смотрела ему в глаза, и ждала — удара, пощечины, новой порции ненависти, которой он мог её накормить до отвала.

Но Савва не ударил. Он смотрел на неё долго — так долго, что Вера начала слышать, как бьётся её собственное сердце, и понимать, что он тоже его слышит, потому что расстояние между ними сократилось до одного короткого вдоха. А потом он улыбнулся.

Не страшно. Не насмешливо. Не так, как улыбаются победители. А так, как улыбаются люди, которые находят то, что искали всю жизнь, и не могут поверить, что это не сон.

— Хорошо, — сказал он, и его голос вдруг стал мягче, будто льдинка в его глазах растаяла, оставив просто воду. — Хоспис остается. Но каждый вечер, после смены, ты возвращаешься сюда. И каждый вечер я буду ждать тебя в этой кровати. И каждую ночь ты будешь вспоминать, почему боялась умирать. Не потому, что смерть страшна. А потому, что жизнь без страха — это уже не жизнь.

Он вышел, даже не обернувшись, и дверь за ним закрылась с тем же мягким щелчком, что и прошлой ночью.

А Вера осталась стоять посреди спальни, сжимая в руках кружку с горячим кофе — таким горячим, что керамика жгла пальцы, но она не отпускала. И смотрела вслед.

«Ты проигрываешь, Савва, — подумала она, и эта мысль была слаще любого признания. — Потому что я уже не боюсь. Я начала играть. И в этой игре у меня есть то, чего нет у тебя. Мне нечего терять».

Хоспис встретил Веру тем самым запахом, который она научилась распознавать еще на первом курсе медицинского, когда вместе с другими студентами они впервые переступили порог отделения паллиативной помощи. Здесь смерть пахла не трупами — вопреки расхожему мнению, в хорошем хосписе она пахла чабрецом, перекисью водорода и почему-то яблоками, и этот странный коктейль со временем становился для Веры таким же родным, как запах материнской кухни в детстве. Баба Зина, старшая медсестра, которая работала здесь дольше, чем Вера прожила на свете, говорила, что яблоки — это фрукт прощания, потому что Адам с Евой съели запретный плод и попрощались с раем, и теперь каждый, кто уходит, оставляет после себя этот сладковатый, чуть терпкий аромат, который нельзя перебить ничем.

Вера вошла через черный ход, как делала это всегда, — не потому, что боялась кого-то встретить или отвечать на неудобные вопросы, просто привыкла, и привычка эта была единственным, что оставалось неизменным в её жизни последние два года. Её белый халат висел на своем месте, в шкафчике под номером семь, рядом стояла сменная обувь — старая, разношенная, но чистая, потому что она мыла её каждую неделю хлоркой, хотя другие медсестры давно перешли на одноразовые бахилы. Она переоделась, глядя в мутное зеркало, которое помнило сотни лиц, и увидела на своей шее следы — синяки от пальцев, фиолетовые, с желтоватой каймой по краям, и ссадину на ключице там, где Савва вцепился зубами в тот самый момент, когда её тело предало её окончательно и бесповоротно.