Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 10 – Ирина Савицкая

— И ты была счастлива? — спросил Савва, и его большой палец начал медленно, почти незаметно водить по её талии, рисуя круги на мягкой ткани футболки.

— Я была нужна, — ответила Вера, и это было честнее любого «да» или «нет». — Кому-то. Не себе. И этого хватало.

Савва перевернулся на бок, и теперь его лицо оказалось в полуметре от её — она видела шрам, пересекающий бровь, сломанную переносицу, жесткую щетину, которая, наверное, царапает кожу, когда он целует. И глаза. Сейчас они были не ледяными, не теми, что прожигали её насквозь в гараже. Просто серыми. Уставшими. Человеческими.

— Алиса была медсестрой, — сказал он, и Вера почувствовала, как его пальцы на талии чуть сжались, будто он боялся, что она встанет и уйдет, не дослушав. — В детской реанимации. Тоже работала по двенадцать часов, тоже возвращалась домой и падала без сил, прямо в куртке, на диван. Я встретил её в кофейне у больницы, она пила американо с двумя сахарами и перевязывала локоть какому-то мальчишке, который упал с велосипеда. У неё даже пластыря с собой не было — оторвала подол своей футболки, представляешь? Футболка была новая, дорогая, я потом такую же купил, но она уже не носила.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила Вера, и голос её сел, потому что в этой темноте, под этим одеялом, с его рукой на своей талии она вдруг перестала понимать, где заканчивается враг и начинается просто человек.

— Чтобы ты знала, — ответил Савва, и его дыхание коснулось её щеки. — Я не чудовище. Я человек, у которого отняли всё. Не украли — отняли, вырвали с мясом, оставив дыру, которую ничем не заткнуть. И теперь я держусь за тебя, потому что ты — единственное, что пахнет так же, как она. Дешевым мылом, которым моют полы в больницах. И усталостью, которая не пахнет, а чувствуется кожей.

Он убрал руку — медленно, будто прощаясь с чем-то важным, — и отвернулся к стене. Через минуту его дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным, и Вера поняла — он заснул. По-настоящему, без притворства, отдавшись сну, как отдаются только те, кто слишком долго не спал.

А Вера лежала и смотрела в потолок, на котором ночник рисовал причудливые тени, и впервые за эти сутки — за эти бесконечные, растянувшиеся в вечность сутки — не плакала. Не хотелось. Слезы кончились. В груди разрасталось что-то тяжелое, горячее, похожее на уголёк, который тлеет под слоем пепла и ждёт только ветра, чтобы разгореться снова.

Он не мстит, — поняла она, и эта мысль была страшнее любой угрозы, потому что она всё переворачивала с ног на голову. — Он лечит. Себя. Мной. Свою дыру. Свою боль. А я позволяю, потому что... потому что мне не жалко себя. Или жалко, но по-другому.

Она закрыла глаза и не заметила, как провалилась в сон — без снов, без кошмаров, просто в черную, глухую пустоту, которой так давно просило её тело.

Утром её разбудил шум. Не тот тихий, утренний шум нового дня, который она привыкла слышать в хосписе — шаги медсестер, звон посуды, чей-то кашель. Нет, это были голоса внизу, на первом этаже, и они звучали так, будто их обладатели забыли, что в этом доме есть хозяин, который не терпит громких ссор.

Мужской — хриплый, с кавказским акцентом, который она уже слышала вчера, когда её вели в дом. И женский — звонкий, истеричный, срывающийся на визг там, где нормальные люди говорят шёпотом.