Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
— Вот тогда я и посмеивалась над ним – дескать, решил мне куколку смастерить, будто я девочка маленькая. Дед вон меня давеча водкой поил, как взрослую, а тут – лялька деревянная. А он глядит, что я хихикаю, и вроде как его тоже отпустило маленько. «Нравится?» – спрашивает меня по-польски. «Дзинькую, – я тоже нож опустила, – можно взять?» Он и закивал: «Да-да, бери, это тебе!» Я еще раз мельком куколку оглядела, подумала, что потом присмотрюсь как следует, да и сунула в карман нагрудника. Махнула ему рукой: «Иди, поможешь бульбу обдирать, есть-то небось будешь?» Он, кажется, не очень понял, но кивнул и быстро подошел. Я показала, что нужно делать. Брать колючую рукавицу и сдирать верхнюю кожицу с картошки. Потому как ножом чистить – все равно так тонко не срежешь, а тут – раз-два, и готово. А там уже и заячьи тушки размерзли. И пока он с картошкой управлялся, я мясом занялась. Вдвоем-то оно куда спрытнее получается. Он молчит, и я молчу. Он на меня глазами – зырк, а я на него. И неловко, и смех какой-то дурацкий пробирает. И о чем говорить не знаю, да и на каком языке. Тут и Люську вспомнила, что лежит в мерзлой могиле – и злость накатывает – коли бы они с тем фрицем не объявились на нашем хуторе, жива была б моя сестрица. Лицо серьезное сделала и не гляжу на него более. Он и сник, плечами пожимает и виновато на меня поглядывает: «Что, не приглянулась лялька?» Меня снова смех разбирает, да одергиваю себя – стыдно. А сама украдкой гляжу на него – ресницы длиннющие, так и ложатся двумя тенями густыми. Сам бледный, волосы – темные кудри. В этой дедовой одежке не по росту – босяк какой-то, а не солдат. Бульбу он почистил, я показала, как резать и в чугунки складывать. Сама стала зайцев на куски рубить. «Как тебя в немецкую-то армию занесло?» – мне и интересно было, и хотелось уже о чем-то заговорить. Говорил он по-польски. Я что не понимала, переспрашивала, он повторял и продолжал. История у него была странная – его мать была польская еврейка, все звали ее Ханна, а как потом выяснилось, была она на самом деле Анат. Оба материных родителя – прижившиеся в Польше – евреи. И приехала она учиться в Варшаву на медсестру. Невиданной красоты была девушка. Тут ее и встретил отец Анджея – Франтишек Ковальски. Закрутилось у них, завертелось. Франтишек был старше ее на тринадцать лет. Ему за тридцать уже, и давно пора бы жениться, старший брат Франтишека был женат, с детьми, а у младшего все никак не складывалось. Родители уж и подобрали ему какую-то невзрачную польку, а тут – темноволосая красавица Ханна. Отец Франтишека подозревал, что эта полька не совсем полька, но ничего не говорил. Она поступила на медсестру, и почти год они встречались. В итоге Франтишек сказал родителям, что или он женится на Ханне и они ее примут, или они поженятся и уплывут в далекую Америку на корабле. Родители нехотя дали согласие. Когда началась война, соседи стали недобро поглядывать на их семью и судачить о том, что жена Франтишека Ковальски – жидовских кровей. Тогда Анджей подрался с кем-то из соседских парней, а потом пришел к матери выяснять – почему люди так говорят. Мама тогда ему и рассказала, что ее польское имя Ханна – это на самом деле иудейское Анат и что родители ее чистокровные евреи. |