Книга Помоги мне умереть, страница 115 – Наталия Лирон

Мы поначалу ссорились, когда она приезжала и тряслась, рыдая, держа Егора за руку. Очень быстро я это прекратила, и она поняла, что либо придётся обходиться без истерик, либо не приезжать вообще. Свекровь сделала правильный выбор и сейчас была просто бабушкой, навещающей в больнице внука.

Гуля вышла из его палаты, подошла ко мне, я попросила её немного посидеть на скамейке и заглянула к Егору.

— Всё хорошо?

Он растерянно кивнул.

— Я провожу её и быстро вернусь.

Снова кивок.

«Ладно».

Его болезнь отлетает рикошетом во всех. Мы молча спускаемся по лестнице, я украдкой смотрю Гульбахор в лицо: сдвинутые брови, бледноватая кожа – ощущение, что за этот без немногого час, что они говорили, она повзрослела лет на десять. Близкая смерть старит – даже чужая. Губы невольно подрагивают, и она чуть прикусывает их, стараясь не плакать.

— М-Марина Владимировна, вы, пожалуйста, звоните и… я не знаю, что сказать. – Мы стоим в вестибюле.

— Ничего не надо говорить.

Она старается держаться, но слёзы сами собой капают из глаз.

— Простите, простите, – смахивает их рукавом, – простите.

— Ты, если хочешь, можешь забрать несколько его картин. Потом.

— Да, очень хочу, – она берёт меня за руки, не переставая ронять слёзы, – спасибо. Егор тоже разрешил.

Я приобнимаю её и чувствую, как дрожат плечи:

— Ладно, ладно… Пойдём, немного провожу тебя.

Выходим из здания хосписа.

— Расскажи о себе два слова. Ты где? Что? Как?

Она чуть поводит плечами:

— В этом году окончила школу, поступила в политехнический на физмат.

— Ого, – я киваю, – молодец. Ты похорошела. Молодой человек?

— Нет. Нет никого.

Мы остановились.

— Вы очень похудели, Марина Владимировна. – Она быстро окидывает меня взглядом.

— Да. – Киваю.

— А вы здоровы?

— Со мной всё в порядке, – мне уже хочется вернуться к сыну, – ну пока, дорогая. Я напишу тебе, когда… в общем, напишу.

Её скулы непроизвольно сжимаются.

— Господи, поверить не могу, что это по-настоящему. Я действительно думала, что Егор уехал учиться, мы ещё тогда так жутко с ним поссорились. Он ведь потрясающий художник.

— Мне пора идти, Гуля.

— Да-да, – спохватывается она, отступая на шаг.

— Береги себя.

— Вы, пожалуйста, звоните или пишите.

В её лице пустая растерянность.

— Напишу.

Я ещё раз оглядываю с ног до головы эту симпатичную азиатку. Первую и единственную любовь моего сына. Хорошенькая. Умненькая.

Возвращаюсь к Егору, мне кажется, он бледнее обычного и белки глаз красноватые.

— Всё хорошо. – Он видит мою встревоженность.

Он плакал, я знаю.

— Мам, – говорит он потупившись, – дашь мне бумагу?

— Конечно. – Я невольно улыбаюсь.

Он знает, что у меня всегда наготове большие листы и уголь. На краски и даже на карандаш его не хватает – слишком кропотливо, и он быстро устаёт. А углём можно делать большие штрихи, будто мазки кистью.

Помогаю ему присесть, подкладывая под спину подушки, ставлю маленький столик на кровать и достаю всё необходимое.

— Ага. – Он жадно смотрит в белое пространство бумаги.

Я вынимаю из небольшого холщового мешочка своё вязание. Мы вроде бы и вместе, но каждый занимается своим.

Я научилась вязать в Израиле. Тель-Авив… чуть прикрыв глаза, я вспоминаю, как сидела в кондиционированной прохладе израильской больницы, вывязывая первые неровные петельки по схеме, пока Егор спал.