Книга Секреты мертвых, страница 112 – Хизер Критчлоу

А следом она ловит себя на мысли: ей хочется, чтобы прогулка с сыном не заканчивалась. Никогда. Брайони не желает идти домой. Чем ближе они подходят к фермерскому дому, тем медленнее она шагает. Мимо них проезжают два автомобиля. Но вот они уже на околице деревни. Обходят овец, улизнувших на свободный выпас от хозяев, которые позабыли закрыть ворота. Шон подзывает животных, даже тянет к ним руку, но те не откликаются и даже не думают подходить к мальчику. Они такие же «дружелюбные», как и все местные жители.

Да, в том, что ей не удалось подружиться с ними, отчасти есть ее вина. Брайони понимает. Она с самого начала повела себя неправильно, считала себя выше сельчан. Вот и не заладилось общение с ними. А теперь ничего не исправить. Она старается слишком сильно или, наоборот, недостаточно. Просто не знает, как разрушить барьер между ней и невзлюбившими ее местными жителями.

Они с Шоном подходят к задней двери. Энгес сидит за кухонным столом, работает за ноутбуком. Едва они заходят внутрь, он вскидывает глаза и выгибает рот в широкой улыбке, адресованной исключительно сыну. Брайони он не замечает в упор. И почти сразу возвращается к работе. Послание понятно: у него есть дела поважнее, чем разговор с заблудшей женой.

Скинув ботинки, Шон убегает в коридор. Брайони ставит сумку:

— Энгес, послушай, мне правда очень жаль, что ты не смог дозвониться до меня раньше. Я не думала, что Робби разболеется.

Муж не поднимает голову, продолжает что-то печатать.

Брайони ждет.

— Энгес, я пытаюсь извиниться. Ты можешь посмотреть на меня?

Но когда их взгляды встречаются, она вздрагивает, пораженная неприязнью в его глазах.

— А ты не собираешься проведать своего больного сына?

Брайони сглатывает слезы. Снимает туфли. Напольная плитка холодит ступни, и чулки скользят по ней, пока она проходит в гостиную, где Робби, завернутый в полотенца, сидит и смотрит мультфильмы – с ведром у ног. Мальчик поворачивает к ней лицо – бледное и встревоженное. Он очень чуткий, у него часто меняется настроение, и он болезненно реагирует на любое нарушение равновесия в доме.

— Ты заболел?

Робби кивает. Брайони присаживается рядом с сыном.

— Роб, ты всю школу уделал своей рвотой, – удивляется Шон, разглядывая старшего брата, как музейный экспонат.

Брайони прогоняет его на другой диван, а Робби прислоняет голову к ее животу. Она подавляет желание отшатнуться, оттолкнуть сына, чтобы у нее осталось свободное пространство. Робби такой костлявый, угловатый, и от него все еще исходит противный – резкий и кислый – запах рвоты.

Шон, устроившись напротив них, начинает сооружать теплую норку из одеял, а потом забирается в нее, улегшись на живот, и высовывает голову, чтобы видеть экран телевизора. И Брайони снова ощущает полный упадок духа. Из-за этой навязчивой, беспросветной домашней безысходности.

— Ты помылся?

Робби мотает головой:

— Папа сказал, что ты меня искупаешь.

Брайони вздыхает:

— Понятно.

Руки Робби сжимают мать еще крепче, но она не может больше так сидеть. Ей нужно побыть несколько минут наедине с собой, потому что в горле встал ком, а дети не должны увидеть ее в слезах.

— Мне надо в туалет, пусти меня, – говорит она сыну.

Брайони убирает его руки. Робби выглядит таким жалким, таким маленьким и несчастным, но она все равно уходит. Брайони поднимается по лестнице наверх, ощущая жжение под кожей. Она не может дать никому того, в чем они нуждаются. Она в сотнях световых лет от той женщины, что сегодня сидела перед крутым и жестким дельцом в Глазго и излагала свое дело. Брайони словно раздвоилась. В ней уживаются две совершенно разные женщины: одна умная, одаренная, способная, интересная и ценная; другая – не способная ни на что.