Книга Между смертью и смертью, страница 92 – Юрий Соколов

— Да… Не знаю, насколько в порядке у тебя с деньгами, но на истории ты точно не беден. Держимся, значит, вместе до «Бахардана». Зовут меня Элиас Кривоногий. Уж три года как лекари мне ходули выправили, обобрав до нитки, словно разбойники. А прозвище все никак не отвалится.

Один из магов отряда знал удобный мелкий брод через реку, что преградила нам с Люцифером путь к спасению от облаков и заставила повернуть назад. С другого берега мы с Элиасом вновь посмотрели на кратер. Кажется, там все успокоилось. Элиас глянул на меня вприщур и сказал:

— И то добро. Но верст через пять все равно придется снова драться. Надеюсь, ты не останешься в стороне. Мы в имение тысяцкого Морта хотим заглянуть. Он до войны с шиокцами дружил, принимал их у себя не раз, к ним в гости ездил. За это его не любили. И даже в войну продолжали не любить, хотя если бы темной знати в Эльвейсе совсем не было, Шиокия, наверно, не выступила бы столь мощно за нас. Ей ведь требовалось только до своих границ оргойцев не допустить. А не сражаться так, будто они уже в ее пределах.

— А что хорошего есть в том имении? — спросил я.

— Да ничего, конечно! Там все отвратительно. Зато достойные трофеи можно взять сравнительно легко. Главное, быстро зайти и быстро выйти. Не задерживаться. Эту клоаку никто еще целиком не зачищал. Для сей операции надо отряд в двадцать раз больше нашего иметь. Или заручиться такой поддержкой свыше, которая возместила бы малочисленность. Морт еще в мирное время нечисть взращивал и лелеял, и свои земли ею заселил так густо, что и дракону там сесть смертельно опасно было бы. А уж после вторжения Оргоя господин тысяцкий развернулся вовсю. Под имением есть несколько подземелий, где кастеры Морта новых боевых монстров выводили. И заодно повышали себе уровни. Говорят, что те из них, которые были некромантами, превратились в личей, и до сих пор там. Говорят, сам Морт не погиб в битве при Вастфагии, как в летописях сказано, а вернулся к себе, сменил класс, прошел ритуал вечной ночи, и посмертно правит своим хозяйством. Много чего говорят. Нам это без разницы. Мы ведь вглубь имения лезть не собираемся. По окраинам пройдемся, как многие делали уже. И ускачем восвояси.

— Пожалуй, поучаствую. Чего ради мне такое пропускать?

Мы поехали рядом, болтая о том о сем. Элиас был из простолюдинов. Не из крестьян, а из городской рвани. Он с самого начала обращался ко мне на «ты», что само по себе не было нарушением обычаев. Любой крестьянин, мастеровой, нищий может не стесняясь «тыкать» хоть императору, хоть первожрецу могущественнейшего культа, коль доведется с ними говорить: изящных манер от него не ждут. Никто из сильных мира сего этим не оскорбится. Обращение к важным персонам на «вы» — для тех, кто сумел взобраться чуть выше первых ступенек на социальной лестнице, и намерен карабкаться еще выше. Или не намерен, но боится сползти вниз. А богам вообще все «тыкают». Хотите удивить бога? Попробуйте ему выкать. Если получится. Ни один язык к этому не располагает.

Однако диктуемую иерархией почтительность никто не отменял. И не отменит. По тону твоему, позе, жестам вышестоящему должно быть ясно, что ты понимаешь, кто есть ху. И вот с этим у Элиаса было плохо. С общественной точки зрения. С моей — как раз хорошо. Он разговаривал со мной как с равным, без тени умаления себя, пусть и формального. Городское дно — среда особая. И выходцы оттуда от обычных простецов и бедняков сильно отличаются.