Книга Провалы, страница 73 – Ольга Птицева

Соня перестала дышать. Он нашел ее. Приехал. Залез по пожарной лестнице, вскрыл балконную дверь, потому что Максим такой — он всегда получал то, чего ему хотелось. Он увидит чужие ботинки в прихожей, каску, надувной матрас. Скажет: ты ради этого сбежала, Сонька? Ради пьяных бредней на нищенской кухне твоей сестры? Ну ничего себе, я был о тебе лучшего мнения, детка.

Соня поняла, что думает слишком громко, и обхватила голову, чтобы не дать мыслям утечь прямо в уши Максима, но было поздно — он услышал и обернулся. Но не к Соне. К кому-то, кого не было видно из кухонного окна. Соня оперлась на подоконник, вытянула шею.

Ольга.

В клетчатой рубашке на голое тело. Распущенные волосы красивой волной опускаются на плечи и ниже. Лицо спокойное и мягкое. Она стояла рядом с Максимом, плечом к плечу, и гладила его по руке — медленно, от запястья к локтю и обратно. Кончиками пальцев. Максим не отстранялся. Стоял и смотрел на Ольгу, и на его лице было выражение, которого Соня не видела ни разу. Ни на свадьбе, ни в постели, ни когда она плакала и он брал ее лицо в ладони и говорил: ну, тише, тише, я тут. Нежность. Настоящая, голая, без единого слоя защиты. Как будто его наконец раздели до кожи — и под кожей оказался человек, которого Соня не знала.

Ольга потянулась и поцеловала его в краешек губ. Максим закрыл глаза.

Соня рванула дверь. Стекло задрожало, ручка впилась в ладонь, дверь ударилась о стену, и Соня шагнула через порог — холодный бетон обжег ступни. Ее не заметили. Ольга все так же впивалась губами в рот мужчины, стоявшего у перил. По подбородку у него потекла кровь — густая, черная в фонарном свете. Кровь стекала по шее, впитывалась в воротник рубашки. Вот только Максим ненавидел рубашки. И был он выше, и плечи у него были шире, и щеки, в которые Ольга вдавливала свои пальцы так, что побелела кожа, были подернуты легкой щетиной, а Максим уже десять лет как отращивал бороду. Соня помотала головой, прогоняя морок, и поняла, что это Виктор стоит перед Ольгой, обмякший, как дом, из которого вынули все анкеры.

Соня схватила Ольгу за волосы. Маленькая Соня расчесывала их сестре перед сном, если у той было благостное настроение, — осторожно и не дыша, чтобы не вырвать ни волосинки, а теперь Соня дернула со всей силы, поднявшейся со дна ее отчаяния. Ольга откинулась назад. Лицо — мокрое, красное, с кровью на губах и подбородке. А в руке у Сони остался клок волос: каждый волосок седой от корня до кончика. Соня открыла рот и закричала.

Подушка. Потолок. Трещина в углу.

Соня лежала на надувном матрасе, и сердце колотилось так, что она слышала пульс в ушах. Спина была мокрой. Футболка прилипла к лопаткам. Руки сжались в кулаки, и Соня не сразу смогла расслабить их. В кресле заворочался Егор. Промычал что-то, натянул плед обратно на плечо. Не проснулся.

Соня лежала и дышала. Вдох — четыре счета. Выдох — четыре счета. Вдох. Выдох. Потолок. Трещина. С кухни тянуло дымом, тонкая струйка ползла через приоткрытую балконную дверь, стелилась по потолку коридора, добиралась до комнаты. Соня уткнулась лицом в подушку. Дым тянулся и тянулся. Соня зажмурилась, стиснула зубы. Это просто дым. Просто сигарета. Просто Виктору не спится, бывает.

Соня почти заснула, но в последнюю секунду, когда еще можно было распознать запах, — она поняла, что дым был ментоловый. Плед полетел на пол. Соня подскочила — надувной матрас уехал из-под ног — и пошла на кухню. Балконная дверь была приоткрыта. Сладковатый дым тянулся оттуда. Соня осторожно заглянула через порожек. Балкон был пуст: перила, горшок из-под высохшей герани, жестяная банка. На перилах лежала и медленно тлела сигарета. Ольга часто оставляла их так, недокуренными, то там, то сям. Соня столько раз ругалась: ты дом подожжешь, дура.