Книга Я вернулся за тобой, страница 74 – Полина Довлатова

Мы съедаем полдюжины пирожков прямо на крыльце, запивая чаем из моего электрического чайника, и я ловлю себя на дикой, невозможной мысли: мне хорошо. Вот прямо сейчас, на этом крыльце, с этим невыносимым человеком, который ворует у меня последний пирожок с яблоками и заявляет, что «вредным диетический стол положен» — мне хорошо так, как не было... да никогда, наверное, не было.

Молодец, Одинцова. Тебя похитили, ты живёшь взаперти неизвестно где, а ты сидишь и лучишься, как блаженная.

Что тут скажешь? Дура.

Гроза приходит вечером. Точно по расписанию бабы Вали.

Сначала где-то далеко, за лесом, начинает ворчать — глухо, утробно, как огромный зверь ворочается во сне. Потом ветер за окнами резко меняет направление, деревья гнутся все разом в одну сторону, и на дом обрушивается стена воды.

Мы как раз доужинали. Я стою у раковины, домываю тарелки, Романов за столом чистит пистолет — разложил на газете детали и орудует ёршиком с таким сосредоточенным лицом, с каким другие мужчины, наверное, часы собирают.

Первая молния лупит так близко, что я вздрагиваю и роняю в раковину вилку. Раскат грома догоняет через секунду — оглушительный, раскатистый, дом вздрагивает всеми брёвнами.

А потом гаснет свет.

Просто — раз. Щелчок где-то в недрах дома, и темнота. Полная. Абсолютная. Только за окном при вспышках молний на мгновение проступает двор — белый, неживой, как на негативе.

— Столбы, — раздаётся из темноты спокойный голос Романова. — Баба Валя — синоптик от бога. Стой где стоишь, не дёргайся.

Я и не дёргаюсь. Я вообще не могу дёргаться, потому что стою, вцепившись мокрыми руками в край раковины, и слушаю, как в грудной клетке начинает раскручиваться знакомая ледяная воронка.

Темнота.

Я не боюсь темноты. То есть боюсь, но это отдельный, самостоятельный страх, не связанный с огнём. В темноте не видно, откуда придёт беда. В темноте я ребёнок, который стоит на верху лестницы и не понимает, почему снизу так странно пахнет...

Стоп. Дыши, Алёна.

Слышу, как скрипит стул. Шаги — уверенные, ни разу не запнулся, он знает этот дом на ощупь. Шорох ящика в прихожей. Щелчок — и по кухне бьёт белый луч фонаря.

— Живая? — луч находит меня, скользит по лицу и деликатно уходит в сторону, чтобы не слепить.

— Д-да...

— Заикаешься.

— Т-темно потому что!

— Логично, — соглашается он. — Свет теперь до утра не дадут, а то и до завтрашнего вечера. Тут с этим не торопятся.

Он ставит фонарь на стол торчком, лучом в потолок, и кухня наполняется рассеянным серым светом. И в этом свете я вижу, как Романов достаёт из нижнего ящика буфета свечи. Толстые, хозяйственные. И спички.

Внутри у меня всё обрывается.

Свечи. Огонь. Много маленьких огней по всему дому. Или темнота.

Отличный выбор, Одинцова. Прямо-таки царский. Из двух твоих кошмаров — выбери один, второй получишь в подарок.

— Так, — Романов смотрит на меня поверх свечей. Внимательно. Он уже всё понял — конечно, понял, у меня же всё на лбу написано. — Фонаря на ночь не хватит, батарея сдохнет. Камин топить надо в любом случае — гроза, к утру выстудит дом к чёртовой матери. Вопрос один: ты со мной в гостиной сидишь или наверху в темноте трясёшься?

Вот так. В лоб. Без «может быть», без «если хочешь». Он никогда не стелет соломку — он просто называет вещи своими именами и ждёт.