Книга Я вернулся за тобой, страница 143 – Полина Довлатова

— Смотри-ка, — отмечает он хрипло. — Научилась.

— У меня был хороший инструктор.

— Лучший, — поправляет он. И тянет меня на себя.

Мы устраиваемся так, чтобы его спина ничего не касалась: он полусидит, откинувшись на гору подушек здоровым плечом, а я — сверху. Как тогда, в то утро, когда я не умела и пряталась. Только теперь я не прячусь.

Теперь я смотрю ему в глаза.

Я опускаюсь на него — медленно, сама, задавая темп, и он выдыхает сквозь зубы, и его пальцы впиваются в мои бёдра, — но не командуют. Впервые не командуют. Держат — и следуют. Потому что сегодня веду я. Маленькая, худая — веду двухметрового волка, и он позволяет, и в его почти чёрных глазах я вижу такое, от чего у меня внутри всё плавится и звенит.

— Вот так... — хриплю я его же интонацией, его же словами, и вижу, как он усмехается — узнал, — и как усмешка тут же тонет в стоне, когда я двигаюсь. — Не молчи. Хочу тебя слышать.

— Обнаглела... — выдыхает он. — Совсем обнаглела, Одинцова...

— У меня был хороший...

— Договоришь потом!

И мир сужается до этой кровати, до его рук, до нашего общего рваного дыхания. Я двигаюсь — сначала медленно, тягуче, глядя, как под моими ладонями ходит его грудь, как дёргается кадык, как он держится и не хочет держаться, — потом быстрее, потому что волна уже идёт, уже поднимается изнутри, оттуда, где мы — одно. Его ладонь скользит между нами, находит точку, от которой у меня выламывает позвоночник, — и всё, я пропадаю, я лечу, я кричу его имя в потолок нашего дома, не пряча голос ни в ладонь, ни в подушку, — некого стесняться, некому докладывать, мы одни на всём свете, — и он срывается следом, с рычанием, притиснув меня к себе так, что я слышу его сердце всей кожей.

Потом я лежу на нём — щекой на груди, как в первую ночь, как всегда, как всю жизнь теперь, — и его пальцы лениво перебирают цепочку на моей шее.

— Живой? — спрашиваю я в темноту.

— Не знаю, — отвечает он моими же словами. — Проверь.

И мы смеёмся — оба, тихо, в темноту, в наш дом, — и его грудь вздрагивает под моей щекой, и мне так хорошо, что почти страшно.

Почти. Потому что бояться я тоже разучилась. Почти.

Утром я встаю первой.

Он ещё спит — на боку, из-за спины, лицо в подушке, рука тянется через мою половину, как будто и во сне держит периметр. Я выбираюсь тихо — с носка на пятку, спасибо, инструктор, — накидываю его футболку и спускаюсь на кухню.

Солнце лежит на полу квадратами. За окном орут птицы. На плите — той самой, газовой — стоит чайник. Настоящий, металлический. А рядом, на полочке, — коробок спичек.

Я смотрю на него.

И понимаю, что время пришло.

Не потому что надо кому-то что-то доказывать. Не назло страху и не ради галочки. А потому что я хочу чаю. Настоящего, из настоящего чайника, на настоящем огне, в своём доме. Простое человеческое желание — и я больше не согласна, чтобы между мной и этим желанием стояла девочка в пижаме с зайцами на вершине горящей лестницы.

Я ей больше не нужна там, наверху. Её оттуда вынесли. Дважды.

Я беру коробок. Он лёгкий, шершавый, спички шуршат внутри — сухо и уютно.

За спиной — ни звука, но я знаю, что он там. Проснулся, спустился, встал в дверном проёме — я чувствую его затылком, лопатками, всей кожей, я всегда теперь буду его чувствовать. Он не подходит. Не говорит ни слова. Не подстилает соломку.