Книга Я вернулся за тобой, страница 146 – Полина Довлатова

А ещё у меня в доме каждый вечер горит камин. Разжигаю его я. Спички лежат на каминной полке, в открытом доступе, рядом с фотографией со свадьбы.

Об этом я даже не думаю. Вот в чём победа: об этом больше не нужно думать.

...Про Мишу я думаю редко. Честно — редко, и это тоже победа, только другая, тихая.

Суд был долгим. Я давала показания — стояла в зале, маленькая, в строгом пиджаке, и говорила ровным голосом, глядя в стол, потому что смотреть на него не могла. Тринадцать лет строгого режима. Когда судья читала приговор, Миша разглядывал свои руки. Без перстня — перстень остался в деле, вещдоком, там ему и место.

Я съездила к нему один раз. Он не вышел. Передал через администрацию два слова: «Не приезжай».

А через год пришло письмо. Серый конверт со штампом колонии. Я носила его в сумке нераспечатанным неделю — доставала, вертела, убирала обратно. Илья не спрашивал. Только однажды вечером поставил передо мной чай, положил рядом нож для бумаги и ушёл топить баню. По-романовски: «я рядом, решай сама».

Внутри была одна строчка. Ни «прости», ни «люблю», ни объяснений.

«Отец всегда говорил: Одинцовы не горят. Живи, малявка».

Я сидела над этим листком очень долго. А потом поняла: это всё, на что он способен. Это его максимум, выжатый из самого дна, — и там, на дне, значит, всё-таки не догорел до конца тот мальчик в отцовской куртке. Обугленный, заваленный, почти неразличимый — но не догорел.

Я не стала писать ответ. Слов у меня для него не было. Я просто вложила в конверт одну фотографию — нашу яблоню в цвету, белую, молодую, живую — и отправила.

Больше писем не приходило. И мне — спокойно. Я отгоревала. Всех своих — отгоревала.

Снег за окном валит гуще. Яблоня стоит в белой шапке, терпеливая, и ждёт весну. Внутри меня ворочается маленький Романов — или маленькая, мы принципиально не узнавали, Илья заявил, что «сюрпризы по его части», — и я глажу живот и говорю ему шёпотом:

— Видишь дерево? Это твоё. Лазить будешь исключительно за ябло...

И тут меня складывает.

Не больно даже — сначала просто неожиданно: живот каменеет весь, целиком, и глубоко внутри что-то тянет — мощно, серьёзно, по-взрослому. Совсем не так, как тренировочные, которые я гоняла последние две недели.

Я стою, вцепившись в подоконник, и жду, когда отпустит.

Носом вдох. Ртом выдох. Спокойно, Романова. Тебя учил лучший инструктор района.

Отпускает. Я смотрю на часы. Засекаю. Иду к телефону — спокойно, с носка на пятку, — и набираю мужа.

— Романов слушает, — деловой голос, на фоне гудит отдел.

— Илья, — говорю я. Очень ровно. Горжусь собой. — Ты только не паникуй.

Тишина.

Одна секунда абсолютной, вакуумной тишины — а потом грохот. Судя по звуку — стул. Судя по следующему звуку — об стул кто-то споткнулся. Судя по третьему — мой муж, капитан полиции, гроза района, владеет матом на уровне, который не снился даже Климу, и весь отдел сейчас узнаёт много нового о февральских дорогах, о сроках и о том, куда нужно бежать.

— Еду!! Сумку не таскай!! Сядь!! Нет — ляг!! Нет...

Я держусь одной рукой за живот, другой за стену и смеюсь.

Началось. У обоих.

Илья

Сто сорок по зимней трассе — это нормально. Это, блять, абсолютно штатная скорость для человека, у которого жена рожает.

— До объекта двенадцать минут, — докладываю я, обгоняя фуру. — Дыши, Аленёнок. Носом вдох, ртом выдох, как учили.