Онлайн книга «Я вернулся за тобой»
|
Полтора часа от МКАДа. Область большая. Но у Клима — агентура, у банка — камеры, а у Льва — цейтнот: коридор через границу не держат вечно, ему надо закрывать счёт быстро, а закрыть его можно только в отделении, живьём, с её паспортом. Значит, он её привезёт. Сам. В банк. На свет. — Клим. Мне нужны все отделения этого банка, где можно провести досрочное закрытие вклада такого размера. Это не каждая шарага, там спецоперация с проверками. И камеры. Мониторинг с сегодняшнего дня. — Уже думаю об этом, — Паха давит окурок. — Найдём, Илюх. Она ж не иголка. Иголка, думаю я. Маленькая такая иголка, сорок восемь килограммов. Сидит сейчас где-то за высоким забором, пьёт чай из чужой чашки и думает, что она дома. Что её наконец-то нашла семья. Держись, Аленёнок. Ты однажды сказала — я волк. Так вот запомни, что я тебе отвечу, когда найду: волк своего оленёнка не бросает. Даже если оленёнок сбежал. Даже если оленёнок его ненавидит. Особенно — если ненавидит. Алёна Ночью мне не спится. Кровать огромная и мягкая — я в ней тону, как в сугробе. Бельё шёлковое, скользкое, холодное. Подушка пахнет лавандой — правильно, дорого, по-гостиничному. А я лежу и ловлю себя на том, чего жду. Жду, что матрас рядом прогнётся под тяжестью. Что тяжёлая рука ляжет поперёк моего живота — по-хозяйски, как на своё законное место. Что в темноте раздастся ворчливое «спи, Аленёнок» и одеяло подоткнут со всех сторон, грубо, как ребёнку, как арестанту, как самому дорогому, что есть. Я жду человека, который меня предал. Молодец, Одинцова. Ты лежишь в доме родного брата, который тебя любит, который тебя одиннадцать лет издалека оберегал, который завтра увезёт тебя в новую прекрасную жизнь, — а скучаешь по бревенчатой декорации, по кривым блинам и по запаху дешёвого мускусного шампуня. По лжи скучаешь. Диагноз, Одинцова. Окончательный. Я поворачиваюсь на бок. Шёлк холодит щёку. За дверью — заперто снаружи — скрипит стул: охранник устраивается на ночь. В саду под окном хрустит гравий: смена караула. Где-то в глубине дома глухо звучит голос Миши — он опять говорит по телефону, он весь вечер говорит по телефону, тихо, рублено, и я не слышу слов... Так не говорят с друзьями. Так отдают приказы. Я накрываю голову подушкой. Всё будет хорошо. Завтра Миша всё устроит. Завтра начнётся новая жизнь. Мне просто надо уснуть, и утром все эти занозы — перстень, счёт, запертая дверь, чужие глаза на родном лице — рассосутся сами. Утром я снова буду просто счастливой сестрой, которую нашёл брат. Пальцы сами находят на шее цепочку. Тонкую, серебряную. Перебирают звенья — медленно, по одному, как чётки. «Опасная ты женщина, Одинцова». — Дура ты, Одинцова, — шепчу я в лавандовую подушку. — Вот кто ты. И засыпаю, сжимая в кулаке цепочку, — в шёлковой чужой постели, за дверью, запертой снаружи, в трёх шагах от охраны. И снится мне не мрамор и не люстра. Снится дождь, поленница, забор. Гроза лупит по крыше, камин трещит, и большие горячие ладони держат мои — а в них, послушный, ручной, горит маленький жёлтый огонёк. Огонь, у которого есть хозяин. Глава 42 Глава 42 Глава 42 Алёна — Собирайся, малявка. Через час выезжаем. Миша заходит в мою комнату без стука — сразу после того, как охранник отпирает дверь снаружи. Свежий, гладко выбритый, в костюме, который сидит на нём так, будто он в нём родился. От него пахнет тем самым дорогим парфюмом — красивым, сложным, чужим. |