Книга МУР 1951, страница 263 – Сим Симович

Майор захлопнул папку, и звук этот прозвучал в ночной тишине кабинета подобно глухому удару могильной плиты:

— Береги Веру, Алексей. Держи порох сухим, а сердце в броне. Настоящая буря еще только собирается над нашими головами. И встречать ее придется грудью. На все калибры.

Воскресный полдень заливал тихую Малую Бронную тем особенным, прозрачным золотом, какое случается в Москве лишь в пору первой настоящей весенней победы над затянувшимися холодами. Ветви старых лип за коваными решетками Патриарших прудов уже подернулись нежной, едва проклюнувшейся зеленой дымкой, в которой хлопотали ошалевшие от тепла воробьи, а по сухому асфальту гулко звенели колеса редких легковушек да постукивали деревянные каблучки нарядных москвичек.

Поднимаясь по широкой парадной лестнице доходного дома с лепными гирляндами на потолке, Платонов невольно одернул полы своего лучшего темно-серого шерстяного пиджака. После прокуренных кабинетов МУРа и вечной сырости засад этот чистый, вымытый с мылом подъезд с ковровой дорожкой казался осколком совершенно иной жизни. В правой руке старлей нес увесистый бумажный кулек с настоящей антоновкой и коробку шоколадного набора фабрики «Красный Октябрь», добытую через завмага на Смоленской не без содействия вездесущего Грача.

Дверь распахнулась в то же мгновение, едва палец коснулся пуговицы звонка, будто гостя караулили у порога последние полчаса.

— Проходи же, Алеша, ну что ты застыл как на посту! — Вера шагнула навстречу, и лицо ее озарилось такой чистой, неприкрытой радостью, от которой у бывалого опера на мгновение перехватило дыхание.

На ней было легкое креповое платье василькового цвета с круглым белым воротничком, подчеркивавшим тонкую шею, а темные волосы, схваченные гребнем из черепахового панциря, мягкими волнами рассыпались по плечам. Ничего не напоминало о той суровой следовательнице прокуратуры в форменном кителе с погонами юриста третьего класса: сейчас перед Алексеем стояла домашняя, сияющая молодая женщина, от которой веяло свежестью ландышевого мыла и счастливым предвкушением праздника.

Она приняла из его рук гостинцы, мимолетно, будто невзначай коснувшись прохладными пальцами его ладони, и этот крошечный жест отозвался в груди Платонова горячей, тугой волной.

— Проходите, дорогой Алексей Григорьевич, раздевайтесь непременно, — из глубины просторной прихожей, вытирая руки вафельным полотенцем, навстречу вышла Анна Сергеевна.

Мать Веры, одетая в строгое темно-синее шерстяное платье с жемчужной брошью у ворота, держалась с той врожденной петербургской благожелательностью, которая не подавляет гостя величием, а сразу вводит его в круг старых семейных друзей.

Из глубины пятикомнатной квартиры доносились упоительные ароматы настоящего воскресного пира: жареной с чесноком и розмарином телятины, сдобного теста со свежей капустой и крепко заваренного чая с бергамотом.

В большой столовой с четырехметровыми потолками и массивным дубовым буфетом, за стеклами которого мерцал парадный мейсенский фарфор, царило торжественное оживление. Стол, накрытый белоснежной камчатной скатертью с выбитыми вензелями, ломился от угощений, выставленных с той старомодной щедростью, какую в столице сохранили лишь немногие профессорские дома. Хрустальные салатники с квашеной слободской капустой соседствовали с тонкими ломтями малосольной осетрины, в серебряной корзинке высились еще дышащие жаром слоеные пирожки, а в тяжелых пузатых графинчиках с притертыми пробками играла рубиновыми искрами домашняя вишневая наливка и прозрачная зубровка.